– Благодарю тебя за справедливый суд, конунг. Я велю отвести всех троих на корабль моего сына, Гутторма. Там они подождут нашего отправления домой.

Эдла сказала:

– Позволь только, Торвинд, навещать их до вашего отплытия. Жили они у меня, и негостеприимно было бы не попрощаться с ними и не подарить подарки на прощание.

Торвинд кивнул:

– Я не возражаю.

И Олаф подтвердил:

– Пусть будет так!

И его воины окружили дочерей Одда и Хёгни и увели их за собой.

Эдла наклонилась к своему мужу и прошептала со слезами на глазах:

– Я помогла Туранду заманить их в ловушку. Конунг Олаф забыл про честь. Суд его можно еще как-то счесть справедливым, хотя он не поверил ни одному слову, что они ему говорили. Но его приговор отдать дочерей Одда под опеку убийце их отца, который обещал их обесчестить, – это слишком жестоко. Сигрун повезло, что ее сын не с ней.

Олаф сказал:

– Я помню Хельги Торбрандсона, и он хороший воин и искусный скальд, хотя ему немногим больше лет, чем мне. Он славно бился в дюнах в земле пруссов, а потом сложил драпу, прославляющую ту битву... И еще это он продал мне тебя… Я долго ревновал тебя к нему, но потом поверил, что между вами ничего нет. А когда ты рассказала мне, что выбрала его за его доброту, я перестал ревновать. И я не хочу, чтобы его женщину обесчестил этот Кабан или этот Туранд, как ты его называешь, Змеиный Язык.

Эдла спросила:

– У тебя есть корабль, который ты можешь послать на юг на несколько дней?

Олаф ответил:

– У меня есть надежный человек с кораблем. Его зовут Хёгни Красный. Он тоже бился с пруссами в дюнах.

Эдла прошептала ему на ухо:

– Пошли его в Еллинге. Пусть он найдет там корабль Гудбранда, а на корабле – Бьёрна Торбрандсона. Я молю богов, чтобы ярл Эйрик был еще там. Тогда Бьёрн мог бы быть здесь уже послезавтра.

И Олаф сказал, что он поступит, как она говорит.

В это время вошли слуги и объявили, что обед готов, и все перешли в соседний дом, где их уже ждали похлебка из капусты, селедка с овсянкой, солонина и все другие лакомства, что можно было сыскать в погребах в это время года.

А потом Сигрид с сыном и Олаф Трюггвасон со своим сводным братом Хёрнингом и Торвиндом Кабаном уединились, дабы в тишине обговорить все условия брачного ряда. И долго они обсуждали, какие поместья придутся на приданое Сигрид, а какие она оставит своему сыну. Также, одну за одной, обсуждали они усадьбы, что Олаф Норвежский обязался дать Сигрид в кормление в своей земле. Затем говорили о том, когда им выступить против данов. И чаще всего Сигрид после немногих споров уступала, хотя иногда соглашаться приходилось и Олафу. Но видно было, что и он, и она хотят разрешить все споры полюбовно. Наконец Олаф сказал:

– И осталось нам с тобой, королева, обсудить одно: когда ты примешь святое крещение.

Сигрид ответила:

– Знала я, что ты этого захочешь, да гадания предсказывают мне несчастливую жизнь, если отрекусь я от старых богов. Не хотела бы я, чтобы ты принуждал меня принять Белого Христа. Сам ты можешь славить того, кого сам выбрал, но я не отступлю от веры наших отцов.

Олаф сказал:

– Это Христос принес мне удачу. И с тех пор как я крестился, не было мне несчастья ни в чем. К тому же Христос запрещает нам жениться на язычниках.

Но Сигрид ответила:

– Сам ты можешь поклоняться тому, кого выбрал, но я не отступлю от той веры, что была у меня, а до меня – у моих предков. Ибо боги мои – часть той земли, что досталась мне от отца. И не мне изгонять их и разрушать их жилища. Они приносят нам добрый урожай, они же даруют победу в бою. И не верю я, что у одного Белого Христа хватит времени, чтобы следить за всеми нами и давать нам удачу, сколько бы жертв мы ему ни приносили.

Олаф нахмурился:

– Христос – это самый милосердный бог, но с язычниками он велит быть жестокими и карать их огнем и мечом. Я не могу терпеть, чтобы в моем доме были язычники, иначе Христос отвернется от меня.

Сигрид снова повторила:

– Не принуждай меня, Олаф, и твои мечты сбудутся.

Тут Торвинд наклонился к Олафу и что-то прошептал ему на ухо.

И Олаф встал и сказал:

– Многие бы сказали, что красота твоя скоро увянет, и ради чего тогда я буду жить с язычницей. Поэтому подчинись мне, иначе познаешь ты гнев мой.

И с этими словами он встал и дважды ударил Сигрид своей перчаткой по лицу.

Сигрид вскочила и сначала ничего не могла сказать. Вскочил и ее сын Олаф, но сын Трюггви возвышался над ними обоими как скала.

Наконец Сигрид сказала:

– В один из дней это может стоить тебе жизни. – И она вышла из палаты. А за ней вышел ее сын.

Олаф посмотрел на Торвинда:

– Ты сказал мне показать ей свою твердость! Ты видишь, что с того вышло?!

Торвинд ответил:

– Нельзя было бить ее по лицу, конунг. Это уже не твердость – это смертельное оскорбление.

Но Олаф возразил:

– А для меня – это то, как муж должен вести себя с женой. Твердость в том, чтобы настоять на своем.