– Мы получили только серебряные серьги, которые мой жених, которого ты тоже знаешь, конунг, прислал нам из Сигтуны, где вынужден жить в изгнании, – воскликнула Ингрид. – Другого серебра мы не получали. Аксель, видать, все перепутал, его надо снова выслушать.

Олаф спросил, откуда он может знать Хельги Торбрандсона, и Сигрун объяснила, что тот был на корабле Гудбранда Белого, которого Олаф сам крестил два с половиной года назад.

Тогда Торвинд спросил:

– А где же теперь твой муж Бьёрн, Сигрун. Уж не с Эйриком ли сыном Хакона в походе, покуда ты обвиняешь меня тут в злодеянии.

– Это правда? – спросил Олаф. – Твой муж и твой жених – оба в дружине у моего злейшего врага, сына Хакона Злого?

Сигрун тихим голосом сказала:

– Да, это правда. Но они вынуждены были это сделать, потому как их изгнали из родной земли.

Олаф кивнул и сказал Торвинду, чтобы тот продолжал.

– Как видишь ты, конунг, не так далеки мы были от правды, раз Бьёрн сын Торбранда все-таки оказался у Эйрика сына Хакона. И не верю я, что, спросив в другой раз у Акселя Сигурдсона одно и то же, получим мы иной ответ. Что же касается Одда Одноногого из Аурланда, то он сам напал на нас с оружием в руках, когда мы помешали ему и остальным отправиться в Свитьод к Эйрику.

– Это ложь! – воскликнула Ингрид. – Мы уходили, потому что Торвинд обещал нас обесчестить. У нас есть свидетель, который слышал, что произошло в доме Харальда Тордсона.

И она подтолкнула вперед Хёгни.

Олаф спросил:

– Кто ты, мальчик, и кто твои родители?

Хёгни рассказал про свою жизнь, сказал, как с ним хорошо обращался Харальд Тордсон и как они часто слушали священника и были готовы стать последователями Белого Христа. Но как вдруг сгорела церковь, и погиб священник, и как Торвинд обвинил во всем Харальда Тордсона. А потом рассказал, что подслушал разговор Харальда с Торвиндом, в котором Торвинд сам признался, как они с Турандом все подстроили, чтобы очернить Харальда. И что они хотят еще напасть на Одда и обесчестить его дочерей в отместку за смерть сына Торвинда.

Когда Хёгни закончил, Олаф спросил:

– Тут немало обвинений, но что скажешь ты, Торвинд?

И Торвинд сказал:

– Вот здесь уже есть только ложь и ни слова правды. Мальчишка просто хотел сбежать от Харальда к своему другу Бьёрну, а чтобы оправдаться, придумал все эти сказки. Я, правда, убил Харальда Тордсона, но это произошло тогда, когда он первый бросился на меня с мечом. А бросился он на меня с мечом, когда Туранд показал остатки факелов, которыми подожгли церковь. И в тех краях некому было это сделать, кроме самого Харальда или его сыновей. Не знаю, кто в этом виноват, но напав на меня, Харальд принял вину на себя. В остальном же всё – ложь, и в том могу я поклясться.

Олаф крикнул своим священникам, чтобы принесли они Священное Писание. И Торвинд дал клятву в том, что все сказанное им – правда.

Ингрид сказала, что Хёгни тоже может принести клятву своим богам, но Олаф ответил:

– В том нет нужды, потому как других свидетелей все равно нет, а клятва раба, да еще и язычника, не перевесит клятвы знатного мужа.

Потом Олаф посмотрел на Сигрид и сказал:

– Королева, слышала ли ты всё, что было сказано здесь?

Сигрид кивнула.

– Подтверждаешь ли ты, что эти девицы больше не под твоей защитой, потому как передали себя на мой суд?

Сигрид снова кивнула.

– Тогда слушайте мое решение…

Все тихие разговоры смолкли, и все теперь смотрели на Олафа. Тот встал со своего кресла и сказал:

– В том, что услышал я здесь и сейчас, не вижу я вины Торвинда из Хиллестада. Бьёрн Торбрандсон уже изменил мне, а Одд из Аурланда изменил бы, ежели бы его не нагнали мои люди. В том я уверен. Потому не буду я разыскивать Акселя Сигурдсона, потому как вина и Одда, и Бьёрна доказана. Также, принеся клятву, очистил себя Торвинд и от обвинений в убийстве. И всё, что я могу сказать о нем, – невиновен.

Сигрун и Ингрид опустили головы. Олаф продолжал:

– Но раз мы здесь собрались, чтобы увидеть правый суд, то должен я еще сказать, как следует поступить с теми, кто обвинил Торвинда во всех этих преступлениях…

Ингрид подняла голову и посмотрела прямо в глаза Олафу. У того ничего не изменилось в лице, и он продолжил:

– Раз речь здесь идет о клевете, то по закону можно было бы наказать дочерей Одда бичеванием или по-другому, как велит обычай. Но Христос велит нам быть милосердными, потому приказываю я доставить дочерей Одда в его усадьбу, где они будут жить теперь, пока не найдут себе новых мужей, потому как оба их мужчины теперь вне закона. А до тех пор я назначаю Торвинда из Хиллестада их опекуном, потому как его усадьба к ним близко. Это их отучит общаться с мятежниками.

Сигрун ахнула. Послышались вздохи и шепот. Ингрид ненавидящим взором смотрела в глаза Олафу. Но тот был безмятежен и продолжал:

– Что же касается Хёгни, раба Харальда, то его надлежит пороть, а потом вернуть хозяевам – сыновьям Харальда. Так сказал я, Олаф, конунг Норвегии.

По лицам Сигрун и Ингрид текли слезы, Эдла смотрела на королеву, и видно было, что она тоже готова расплакаться. Казалось, даже Сигрид считает приговор дочерям Одда слишком суровым.

Торвинд вышел вперед и сказал: