Гений фыркнул, потер лоб.

– Ты слышал о наших квантовых компьютерах, так? – торопливо спросил он.

– Слышал, – отозвался Маузер, поглядывая в зеркало заднего вида, где отражался собеседник. Глаза Фрайба лихорадочно блестели, кадык ходил ходуном.

– Ты знаешь о лабораториях в медицинском центре Артюхова?

– Знаю, – снова буркнул Маузер.

– Знаешь, что эта больница – фактически хоспис?

– Мне приходило такое в голову.

– Зашибись… – Фрайб потер руки. – Знаешь, что квантовые компьютеры очень близки по производительности и принципу работы к человеческому мозгу? Для них даже пришлось разрабатывать специальный язык программирования, он основан на нелинейных логических алгоритмах… это я его создал!

– Я наслышан.

– Наслышан он… Да в любой нормальной стране я был бы уже миллионером! – Фрайб саданул кулаком по сиденью. – А здесь мне приходится шифроваться! Жить подобно хорьку облезлому…

– Короче, Склифосовский! – прервал гения Маузер.

– Что – короче? – вскричал Фрайб. – Знаешь, что такое квантовая запутанность?

– Нет, – ответил детектив устало, он уже жалел, что связался с психом, но все-таки решил дослушать его до конца – вдруг всплывет что дельное.

– Кто бы сомневался! – сверкнул глазами Фрайб. – Квантовая запутанность – это такое явление, когда два или более объекта оказываются взаимозависимыми. Изменяется свойство одного объекта – одновременно свойства других меняются на точно такое же. Это, блин, очень просто понять! Связь остается, даже если объекты удалены друг от друга на десятки, сотни километров. На парсеки, в конце концов!

– Продолжай, – бросил Маузер.

– В «Мысе доброй надежды» – умирающие люди, которым нечего терять! А им фактически обещают бессмертие! Нужно только заполучить разрешение на рисковый эксперимент… впрочем, он не такой уж и рисковый, – поправился Фрайб. – Технология уже обкатана, все идет, как будто вазелином смазали.

– Обманывают? – предположил Маузер.

– Черта с два – обманывают! Мозг больного вводят в состояние квантовой запутанности с новым суперкомпьютером. Таким образом мы получаем цифровую копию личности, которая продолжает жить в машине, после того как тело умрет от болезни. Перед смертью тела, само собой, запутанность разрывается. Но разум и душа, если последнее слово тебе о чем-то говорит, остаются в кластерах памяти, как в сейфе.

Детектив мотнул головой. Все это походило на бред из дешевых фантастических романов, которыми увлекалась Ольга. Фрайб как будто уловил мысль Маузера, подался вперед и горячо заговорил:

– Это – не фантастика. Произошла новая научно-техническая революция, но об этом мало кто знает. Тупые обыватели живут, уткнувшись носом в экран смартфона, не выбираясь из социальных сетей. Появился новый рычаг воздействия на цивилизацию. На рычаг уже давят, а людишки – ни в зуб ногой! – Фрайб перевел дух и продолжил: – Я не занимался квантовой запутанностью и «оцифровкой» клиентов «Мыса доброй надежды». Это делал профессор Можайский, член Академии наук, местный доктор Франкенштейн. Я поначалу работал над языком программирования, позднее меня перевели на ведущую должность в «Парадиз». А знаешь, братишка, что делает «Парадиз»?

– Программное обеспечение? – осторожно высказался Маузер и покосился на Фрайба с недоверием. Хоть Маузер и превосходил его в силе в десятки раз, но, как и к любому психу, относился с осторожностью.

– Фи, это общие слова, – отмахнулся Фрайб. – Мы создали виртуальную среду, симулятор жизни. В эту среду мы поместили оцифрованные личности клиентов «Мыса доброй надежды». Первоначально это было сделано с благими намерениями: человеческому разуму, запертому внутри ячеек памяти, сложно не свихнуться в постоянном состоянии сенсорного голода. Поэтому мы сделали мирок, в котором они ходят-бродят, пьют-едят, дружат и враждуют друг с другом… Все как по-настоящему!

– Лео, зачем? – не выдержал Маузер. – Вы собираетесь томить эти мертвые души вечно внутри какого-то симулятора?

– Не вечно, но до тех пор, пока профессору Можайскому и иже с ним не удастся победить смерть, до тех пор, пока мы не сможем воскресить умерших и вернуть им разум, снова воспользовавшись эффектом квантовой запутанности.

Маузер молчал, переваривая услышанное. Фрайб тоже переводил дух, ерзал на сиденье и обильно потел.

– Полигон – так первоначально называлась эта виртуальная среда. Но постепенно в обиход вошло понятие Зона… – заговорил гений. – Зона – это нашему человеку ближе, в прошлом веке половина страны отсидела, поэтому Зона – в нашей крови. Кстати, постепенно в виртуальном мире стало хуже, чем в сталинском лагере. Я не в курсе, какие прения были у высшего руководства, но я знаю, что об этом проекте узнал Роман Чеверда – одиозный депутат из Госдумы.

Маузер кивнул.

– «Парадиз» начал получать новые директивы сверху. Сделать Зону агрессивной по отношению к обитателям, – стал загибать пальцы Фрайб, – создать сеть локальных аномалий с чокнутой физикой, поселить крайне враждебных существ, выдать поселенцам оружие, заставить бороться за выживание…

– А смысл? – не понял Маузер; ему вспомнилось нарисованное чудище, которое он увидел в офисе «Парадиза». И еще – энциклопедия огнестрельного оружия. Кусочки мозаики отменно вписывались в бредовую картину, изложенную гением.

Но Фрайб не отреагировал на реплику детектива.

– Дальше – больше. Нам приказали блокировать обитателям Зоны память о жизни во внешнем мире. По распоряжению руководства мы начали добавлять в виртуальность новых персонажей: людей, управляемых искусственным интеллектом. Кому нужен этот винегрет? – Фрайб потер лоб. – Раньше у меня было несколько версий. Возможно, Шуляку, Артюхову и Чеверде захотелось поиграть во всемогущих богов. Возможно, из этого сделали какое-то реалити-шоу для избранных… А может, эксперимент перешел на иной уровень, и теперь профессура забавляется с психологией оцифрованных личностей, помещенных в нечеловеческие условия. Но на самом деле все гораздо хуже! А я ничего не могу изменить… Я даже не могу уехать к чертям из этой страны! Пытался. Возвращали. Потому что я им нужен, черт возьми!