А Гедрюс восхищался не только лисятами. Ему все больше и больше нравилась Януте: и рассудительные ее речи, и щербатая улыбка, и манера накручивать на нос непослушную прядку.

– Когда я в больнице лежал, - сочинял Гедрюс, стараясь выдумать что-нибудь особенно интересное, - в нашей палате один от аппенбицита помер. Тоже проглотил... гвозди, что ли. А потом еще что-то...

– Может, молоток?
– рассмеялся Джим.

– Думаешь, вру?
– обиделся Гедрюс.

– Думаешь, верим?

– Почему?

– Сперва про гномов насочинял, а теперь про гвоздь с плоскогубцами.

– С какими еще плоскогубцами?!

– Да и про сома наверняка выдумал, - добавил Микас,

– У Расяле спроси, если не веришь!

– Поймал, честное слово, поймал, - поклялась Расяле.
– Гедрюс даже маме не врет, а я вот гадкая, ужасная, врушка-завирушка.

– Не заливай!.. Это уж ты врешь, что врешь, - прервал ее Микас-Разбойник.
– Ты ведь у нас паинька...

– Ах, вот как!
– рассердилась Расяле.
– Если ты такой задавака, я с тобой не вожусь.

– Водись, водись, - в шутку уговаривал ее Джим.
– И соври нам еще что-нибудь. Как там гномы поживают? Понравились им вареники или нет?

– Они вареников не едят, - серьезно ответила Расяле.
– Они только орехи, ягоды да всякие зернышки...

– Опять за свое!
– махнул рукой Джим.
– Сказки. Бабушке своей расскажи.

– А вот и не сказки!

– А где же ваши гномы? Привели бы да показали...

– А когда мы драться собрались, и Гедрюс свои очки нашел, тогда-то ведь все видели! Ты тоже говорил, что видишь!..

– Ну зачем ты им объясняешь...
– вмешался Гедрюс.
– Все равно ведь не верят.

– Ни черта мы не видели - нет никаких гномов!
– отрезал Джим.

– Мы врали, что видим, - добавил Микас.
– Мы нарочно.

– И не увидите никогда!
– рассердилась Расяле.
– Потому что вы ругаетесь и еще зверюшек мучаете! Что вам бедные лисята сделали?! Бедняжки дрожат, есть хотят... Я папе своему скажу. Папа нам даже зайца не разрешил держать.

– Ишь ты! Пигалица!.. Что ж ты не дрожишь, Микас? Дрожи. У-бу-бу-бу!..

– А я ничуть не боюсь, - ответил Микас.
– Я уже учительнице про лисят сказал. Похвалила меня, говорит, соберем, у кого что есть, и устроим в школе живой уголок. Лукшис ежа своего принесет, Гинтаутас - белку...

– Осенью и я в школу пойду, - похвасталась Януте.
– Мне форму сшили и портфель купили.

У Расяле даже дух захватило от зависти. Сколько всяких удовольствий ждет Януте через недельку-другую. И форма, и операция, и портфель... И живой уголок в большой городской школе, наверное, так и кишит разной живностью.

– А я форму не люблю...
– вздохнула она.
– Я так быстро расту... Только сошьют платье, как я уже не влезаю...

– Ты смотри, больше не толстей, - сказала Януте, - так нельзя! Вот моя мама так мучается с этой толщиной, такую зарядку делает, что мне просто жалко ее.

– Да хватит вам!..
– Джим снова не дал им поговорить.
– Уж эти девчоночьи разговоры!.. Руки чешутся за вихры оттаскать!

С этими словами он пребольно дернул Януте за прядку, которую она снова и снова накручивала на нос. Сестра замахнулась, хотела смазать Джима по щеке, но тот молниеносно подставил свою шишковатую макушку, которой привык отбивать мячи. Януте больно ушибла ладонь и в слезах выбежала из сарая.

– Ха-ха-ха!
– басом захохотал Джим, - к черту девчонок! Я предлагаю идти и добыть дичь для лисят!

– Ворон будем стрелять!
– объяснил Микас Расяле и Гедрюсу.

– О воронах потом подумаем. А сейчас им живого голубя изловим.

Но Гедрюс, видно, не собирался помогать им в этом.

– Подожди меня тут, - шепнул он сестричке и убежал искать обиженную Януте.

Та стояла за сеновалом, прижавшись лбом к стволу березы, и, шмыгая носом, скребла ногтем бересту.

– Из бересты можно манок сделать, - сказал ей Гедрюс.
– Хочешь, научу?

Януте покачала головой.

– Когда-нибудь я покажу тебе волшебный колодец. Скажешь что-нибудь, а он отвечает.

– Как отвечает?
– удивилась Януте.

– Он страшно глубокий! Скажешь: "Януте!", ждешь, ждешь, а он возьмет и ответит: "Януте!"

– Да это эхо!..

– Эхо, конечно, но другой колодец такое длинное слово не выговорит, а этот - сама услышишь...

– И ты, правда, говорил... мое имя?

– Много раз говорил, - смутившись, признался Гедрюс.

– А что ты еще говорил?