последних сил, я выполз по-собачьи на гальку и толь-

ко тут глотнул воздуха.

131

А Ленька стоял по грудь в воде, похлопывал себя

по плечам и хохотал:

— Кусается? А? Добра! Быстрина! Хороша! Ага-а!

Он, словно тюлень, нырял, фыркал, булькал и был

наверху блаженства. Я воротился по берегу к нашей

одежде, попробовал снова зайти по щиколотки. Ноги

заломило, будто я стал в лед, заболели все кости. Это

было тем более удивительно, что сверху жарко припе-

кало солнце, и галька на берегу была горячая, как

угли. Я выскочил.

— Да ты привыкай! — уговаривал Ленька. Он за-

плыл далеко саженками,— Привыкай, это тебе Сибирь!

Еще раз я окунулся, просидел в воде десять секунд

и с позорным воем шарахнулся на берег. Зуб на зуб не

попадал. Ленька пришел довольный, раскрасневшийся

и снисходительно утешил:

— Привыкнешь. Я тоже, как Енисей переплыл,

двое суток на печи лежал.

Нет, не переплыть мне Енисея… Почему же я такой

хилый, почему меня угораздило родиться и вырасти в

городе? Эх!.. А я еще когда-то воображал, что сильный.

Сколько раз я занимал первые места на школьных

кроссах!

Настроение мое упало, вдруг стало почему-то тош-

нить. Что-то за последнее время меня часто мутит. Да

это и неудивительно: ешь что попало, когда придется,

к тому же устаешь.

Поплавки всех десяти удочек почему-то потонули —

наверно, размокли. Но Ленька щелкнул языком:

— Порядок! Уже сидят.

Он подошел к удочкам и спокойно вытащил по оче-

реди десять бычков, рыжих, головастых; самый ма-

ленький был с палец, самый большой — с ладонь. Я ах-

нул от изумления.

— Иная рыба глотнула — ну, пошла водить, шу-

132

мит, не соглашается,— пояснял Ленька, наживляя

крючки.— А бычок — парень с крупной головой; взял

крючок и сидит спокойно. Знает: попался. Мы сделаем

так: я буду закидывать, а ты таскай. Они там уже в

очередь построились.

Я не верил своим глазам. Ленька шел впереди, за-

брасывал удочку и клал ее на воду. Я сейчас же брал,

тянул — и снимал бычка. Это было ни на что не похо-

же. После первой же сотни такое однообразное, неве-

роятное ужение превратилось просто в машинальную

работу. Дергали, дергали — ну что редиску в огороде!

Ухи мы наелись до отвала, а потом спали на горя-

чих камнях.

Я проснулся первый. Становилось уже прохладно.

Ленька вкусно храпел, широкогрудый, мускулистый,

как Геркулес в Пушкинском музее. По-прежнему стоя-

ла тишина, шуршали камешки, и Ангара бесшумным

миражем неслась мимо.

Вдали сквозь дымку я только теперь заметил кро-

хотные силуэты шести портальных кранов; крайний —

мой… Точка, островок, пятачок культуры в этом не-

тронутом, диком мире. И меня сюда занесло. Выдер-

жу ли?

Опять меня замутило. Вспомнил про уху, и стало

гадко: в ней плавали разваренные головы, плавники,

а мы хлебали, хрустели головами. Не надо было мне

столько есть… Да, я в школе брал первые места на со-

ревнованиях, а тут оказалось, что я просто малявка.

Вот Леньке дай в руки ружье да ржавый крючок и пу-

сти его на год, на два в тайгу — и он проживет, ничего

ему не страшно; мир для него — дом родной, и строй-

ка для него — игрушка. А я…

От заходящего солнца Ангара отливала лиловым,

зеленым, золотилась. Это было фантастично. Большие

рыбины играли, бултыхались то там, то тут. Над соп-

133

ками огненными крыльями раскинулись вечерние об-

лака. И чем краше становилось вокруг, тем тревожнее

бежали мои мысли.

— Ленька, вставай, пошли, пошли домой!

— Что с тобой?

— Ничего. Пошли домой.

— Да на тебе лица нет! Что случилось?

— Да ничего же! Тошнит…

— Ну-у… Ухи объелся. Погоди, бычков подловим

и пойдем.

— Не хочу бычков! Идем сейчас же! — Я сказал

это таким неожиданно капризным тоном, что самому

стало стыдно, а Ленька захлопал глазами.