Мы пошли через луг к сопкам. На этом лугу росли

мириады фиалок. Меня морозило, мутило, и вдруг ди-

кая резь в животе заставила согнуться.

— Что? — спросил Ленька.

— Давай нарвем фиалок…

— Девушкам? Да? — обрадовался Ленька.— Вот

это придумал!

Он, ничего не подозревая, рвал фиалки целыми пуч-

ками. У меня фиолетовые круги плыли перед глазами,

но я держался. Шли медленно и к закату солнца до-

брались до склона. Здесь новый приступ боли и тошно-

ты заставил меня отбросить букет прочь и присесть на

камень.

Ленька перепугался, засуетился, что-то говорил, а

я заорал:

— Иди вперед! Я отдохну. Иди вперед, говорю!

Он деликатно пошел вперед, поднялся по склону, с

минуту маячил его силуэт с удочками на фоне темнею-

щего неба и исчез.

Я, обессилевший, весь в холодном поту, немного от-

дышавшись, пополз за ним. Ленька сидел, поджидая

меня, в траве. Отсюда открывался, как и с портального

134

крана, необозримый вид на серебристую ленту Анга-

ры, на необъятные вечерние дали, покрытые тайгой

сопки.

— Ленька, Ленька! — сказал я, задыхаясь.— До-

стань мне денег! Я уеду в Москву. Я вышлю тебе отту-

да, клянусь, честное слово!

— Ах, ты! — прошептал Ленька.— Да что же с то-

бой? Толик, да что ты?

— Достань мне денег, прошу тебя, умоляю тебя!

Я уеду сегодня, сейчас же, я не могу так больше, я не

могу! Я домой хочу!

— Ну-ну… Да не надо, успокойся! Это тебе бычки…

— Выбрось их, я не могу их видеть!

Он взглянул на меня и послушно бросил связку

бычков в траву.

— Ленька, мне нужны деньги! Ленька, Ленечка,

голубчик! Двести рублей на общий билет, иначе я пеш-

ком побегу. Я не гожусь, я пропаду. К черту! К черту!

Двести рублей!

Ленька облапил меня за плечи ласково и неуклю-

же.

— Толик, родной!.. Да ведь денег-то… нет. Нет де-

нег. Ни у кого нет. Достать нельзя… Потерпи. Ты пере-

силь себя. Ах ты боже мой! Держись, пересиль. Пони-

маешь? Тебе плохо, а ты упрись. Ну, поругайся…

Слышь, хочешь — ударь меня? Бей! Ну, бей! Не бойся,

мне ничего!

Он уже не знал, как вести себя, что сказать мне, ка-

призному, избалованному дитяти, как ответить на та-

кую выходку.

— Ты же пойми: уехать — это можно. Получишь

аванс, на вокзал — да и дома. Да только дашь себе по-

блажку раз — всю жизнь поедешь на поблажках, ставь

крест! Идем лучше домой, возьми себя в руки. Эх, не

надо было тебе бычков есть! Пошли… Заработаешь де-

135

нег, отпуск возьмешь — съездишь. Хочешь, вместе со-

бирать будем? Мне не надо! Ну что же ты, не на Моск-

ве весь свет клином сошелся!

Я плохо слушал, что он еще говорил. Тошнота не-

много прошла. Я встал, отыскал в траве бычков, молча

сунул связку Леньке, отобрал у него половину удочек

и, кусая губы, пошел.

Леонид уделил мне половину своих фиалок, и мы

положили два букетика на Приморской, под дверью с

табличкой «4», тихо, по-воровски прошмыгнув в кори-

дор.

ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ

В эту ночь я шел на работу медленно и тяжело.

Впервые мне было абсолютно безразлично, что де-

лать и как. Хотелось только, чтобы смена поскорее

прошла.

Представьте себе горы развороченной земли, усеян-

ной щепками, бревнами, и среди них высокую наклон-

ную деревянную стену. Она внутри пустая, туда мы за-

ливаем бетон. Это после водослива мы строим берего-

вую стенку, набережную. С одной стороны ее будет

сквер, с другой — забурлят воды, вырываясь из турбин

станции. Нет, не пустая стена, а, конечно, заполненная

арматурой. Тесно там, комбинезоны цепляются за крю-

чья, повернуться негде, провод вибратора путается, све-

та прожектора недостаточно.

Николай наверху открывает бадью и валит, а я при-

нимаю машины внизу у крана. Сюда портальный не

достает, пригнали паровую «Шкоду». Как он сюда

прилез на своих широких, стертых и покалеченных гу-