физической и душевной жизни.

В «Дневнике» практически не отражаются индивидуальные черты

каждого из Гонкуров. Слияние их личностей было настолько полным,

что они предстают читателю как один человеческий характер, один ум,

один писатель. Местоимения «мы» и «я» в томах «Дневника», написан

ных обоими братьями, взаимозаменяемы и встречаются одинаково часто.

Из множества отдельных записей складывается облик Гонкуров — с их

скепсисом, отвращением к буржуазной пошлости, самоотверженной пре

данностью литературному труду, обостренной наблюдательностью, общим

грустно-меланхолическим взглядом на мир. Гонкуры упорно создают

свой образ «писателей с нервами», изматываемых, опустошаемых не пре

кращающимся ни на мгновение творческим трудом, «распятых» им, но

не мыслящих себе существования без него. В предисловии к «Дневнику»

Эдмон писал: «Не скроем, мы были существа страстные, нервные, болез

ненно впечатлительные, а следовательно, порой и несправедливые».

В «Дневнике» действительно немало импульсивных, раздраженных, по

верхностных и подчас совсем необоснованных суждений о литературных

коллегах. Гонкуры говорят здесь прямо от своего имени, не пряча от

читателя своего авторского лица; их личное, пристрастное отношение

к людям и событиям проявляется куда определеннее, чем в романах,

и эта особенность «Дневника» придает ему характер действительно вол

нующего «человеческого документа».

В «Дневнике» проступают и такие, не красящие Гонкуров черты,

как чрезвычайное самомнение и тщеславие, которые вели к преувеличе

нию ими своей литературной роли и умалению заслуг других писателей,

подозрительность, обидчивость и нетерпимость к критике. Видел ли Эд-

22

мон Гонкур, отдавая «Дневник» в печать, что на многих страницах

авторы показывают самих себя в не очень выгодном свете? Во всяком

случае, он не стал приукрашивать образ авторов, освобождать его от

заурядных человеческих слабостей и опубликовал свой и брата авто

портрет без всякой ретуши.

Но мы находим в «Дневнике» не только психологический автопорт

рет Гонкуров. Весь их духовный мир получил здесь свое выражение.

Гонкуры предстают на страницах «Дневника» как люди своего времени,

носители порожденных им идей, вкусов и предрассудков, которые отли

чали ту часть французской творческой интеллигенции, что находилась

в разладе с буржуазным обществом, но не способна была порвать с

ним. Тут и там на страницах «Дневника» раскиданы политические суж

дения Гонкуров — порой глубокие и проницательные, порой наивные

или вовсе ошибочные, свидетельствующие об их идейной беспомощности.

Вообще склад ума Гонкуров не предрасполагал их к философскому,

отвлеченному мышлению. И все же из «Дневника» достаточно отчетливо

вырисовывается общая картина отношения к миру, к человеку и обще

ству, характерного не для одних Гонкуров, но и для целого поколения

французских писателей. Мы ясно видим, что пессимистическая окраска

их мировоззрения — следствие глубоких разочарований во всякого рода

социально-политической и религиозной демагогии того времени, которой

это поколение ничего не могло противопоставить, кроме общегумани-

стической скорби, проповеди «научного» познания, толкуемого к тому же

ограниченно, и прославления искусства. Гонкуры выступают в «Днев

нике» как единомышленники ряда современных им выдающихся писа

телей — таких, как Флобер, Бодлер, Леконт де Лиль. Все они пережили

крушение надежд и иллюзий после бесславного конца буржуазной Вто

рой республики и утверждения грубой цезаристской диктатуры Луи Бо

напарта. Не найдя пути к прогрессивным силам общества, они утратили

веру в прогресс. О каком прогрессе может идти речь, если «рабочие

хлопчатобумажных фабрик Руана питаются сейчас листьями рапса,

матери вносят имена своих дочерей в списки проституток» («Дневник»,

запись 28 января 1863 года).

Отнюдь не будучи глубокими социальными мыслителями, Гонкуры