Шрифт:
стихи, а не комедию, либо вы пишете прозой... Все в конце кон
цов сведется к роману. Да, этот жанр столь обширен и емок, что
способен вместить в себя все. Сейчас в этой области сделано
немало талантливого».
И он уходит, протянув нам на прощание руку — настоящую
руку священнослужителя — жирную, мягкую, холодную. «При
ходите ко мне как-нибудь в один из первых дней недели, — го
ворит он, — потому что в конце недели у меня уж не голова,
а пивной котел».
Воскресенье, 3 ноября.
Обедали у Петерса вместе с Сен-Виктором и Клоденом.
После обеда Клоден потащил меня в «Театральные развлече
ния». Всю неделю я усердно работал. Не знаю почему, но я чув-
326
ствую настоятельную потребность подышать воздухом какого-
нибудь злачного места. Время от времени необходимо опу
ститься на самое дно.
В одном из коридоров встретил директора, Сари; передает
рассказ Лажьерши, ездившей не так давно в Руан к Флоберу;
она уверяет, что одиночество и непомерная работа скоро совсем
сведут его с ума. Флобер нес ей всякую чепуху — о каких-то
вертящихся дервишах, о каких-то птицах, якобы устроивших
гнездовье в его постели... Не помню уже, кто рассказывал мне
со слов мадемуазель Боске, гувернантки его племянниц, об
этой его невероятной, лихорадочной работе; даже своему слуге
он разрешил заговаривать с ним лишь по воскресным дням,
и то, чтобы сказать: «Сударь, сегодня воскресенье». <...>
7 ноября.
< . . . > В XIX веке романическое уже не питается любовью,
единственная сфера романического в наши дни — это карьера
политического деятеля. Только здесь может играть еще какую-
то роль случайность; это единственная область, не укладываю
щаяся в рамки обычного буржуазного порядка вещей. Непред
виденное ныне почти не встречается. < . . . >
12 ноября.
< . . . > Великая наша беда в том, что непрерывный умствен
ный труд, которому мы предаемся, все же не поглощает нас
целиком; правда, он как бы одурманивает нас, но не заполняет
настолько, чтобы мы могли стать недоступными для честолюби
вых помыслов и нечувствительными к ударам, которые нано
сит нам жизнь.
Пошлая, плоская жизнь; ничего, ровно ничего не происхо
дит. Одни каталоги. Дни, наполненные отчаянием, утрата вся
кого вкуса к жизни так мучительна, что порой ты готов поже
лать себе что угодно, лишь бы в этом была какая-то подлинная
сила.
Слабой стороной многих произведений XVIII века было то,
что их авторы слишком много вращались в свете и сообразовы
вались с его понятиями, вместо того чтобы сообразовываться с
собственными. В этом же слабая сторона современной журна
листики. < . . . >
327
Все великие произведения искусства, которые считаются
идеалом прекрасного, были созданы в эпохи, не знавшие кано
нов прекрасного, или же художниками, не имевшими понятия об
этих канонах. < . . . >
Не кроется ли будущее нового искусства в сочетании Га-
варни с Рембрандтом — в реальности человека и его одежды,
преображенной магией света и тени, поэзией цвета — солнцем,
льющимся с кисти художника? < . . . >
Я считаю гнусной всякую профессию, связанную с верше
нием правосудия. Я сам присутствовал однажды при том, как
исправительная полиция уже при Империи выносила приговор
«за возбуждение ненависти и презрения к Республике». Мне
кажется, случись вдруг, что в течение одного месяца сменилось
бы три вида террора — красный, белый и трехцветный, — одни
и те же судьи преспокойно продолжали бы заседать, судить, вы
носить приговоры, и окажись при этом затянувшиеся дела, они
при белом терроре выносили бы приговоры именем красного,
а при трехцветном — именем белого! < . . . >
Бог, думаю я, создает характер человека цельным. Он вкла
дывает в пас способность восхищаться либо Генрихом Гейне —