цем.

Да, заглянув в самую глубь своей души, мы видим в себе

Человека, и все, что выходит за эти пределы, — либо позер

ство, либо корысть. Наша преданность абсолютна: у нас только

и есть, что мы двое, да несколько привязанностей, да один-два

друга. Мы ничем не озлоблены. В нас не скопилась желчь из-за

нужды. Посетив больницу, мы прямо-таки заболели. Смерть

нашей старой служанки нас опечалила. Из-за того, что у ста

рика рабочего, который приходит к нам вешать шторы, не

здоровый цвет лица, мы были расстроены весь день. И все же

нас трогают лишь те страдания, которые мы видим сами. Мы

не пишем об улучшении жизненных условий для необеспечен

ных классов. Сенека писал о нищете, сидя за столом лимонного

дерева *, стоимостью в столько-то тысяч сестерций, — мы не по

вторим этого классического шутовства. Если человек сочувст

вует бедности и беднякам, но в то же время продолжает поль

зоваться, как, например, Пиша, ста тысячами ливров годового

дохода — много больше того, что ему нужно, — он фигляр. Как

только в человеке проявляются апостольские наклонности, я

вия«у в нем комедианта; как только в нем проявляется свя

той — я вижу в нем Бильбоке; проявляется в нем служитель

господа — он для меня Робер Макэр; проявляется мученик —

он для меня Видок.

404

Прогресс? Рабочие хлопчатобумажных фабрик Руана пи

таются сейчас листьями рапса, матери вносят имена своих до

черей в списки проституток.

2 февраля.

< . . . > Преклоняться перед Людовиком XIV или превозно

сить права народа — для меня одно и то же, одинаковое низко

поклонство. В нашем общественном укладе столько же услов

ностей, как и во всяком другом. Только при Империи, вместо

условностей двора, иерархии, этикета, как при королевской

власти, существуют условности патриотизма, равенства и либе

рального лицемерия.

9 февраля.

Вчера мы были в салоне принцессы Матильды. Сегодня

мы — на народном балу в «Элизиуме искусств» на бульваре

Бурдон. Я люблю такие контрасты. Перед тобой различные сту

пени общества, точно лестница жилого дома.

Большой, плохо освещенный зал, гул движения, безрадост

ная суета. Землистые лица, побледневшие от бессонных ночей

или от нищеты. Цвет лица как у бедняков и больных. Молодые

женщины в коричневых шерстяных платьях, во всем темном,

ниоткуда не выглядывает ни кусочка белой материи; нет свет

лых чепцов, только темные; иногда сверкнет красная лента на

чепце или у ворота. У всех вид жалких торговок, женщин

Тамильского рынка, стоящих на ветру с кошачьей горжеткой

вокруг шеи. Лица бесцветные не только от бедности, но и от

малокровия.

Все мужчины в кепи, в пальто, в цветных рубашках, у более

элегантных кашне не завязано, и оба конца с вульгарной не

брежностью закинуты за спину. В этом обществе преобладает,

как мне показалось, тип эльзасского еврея. Танцоры пригла

шают дам на танцы, потянув их сзади за ленты чепца. Общий

вид отвратительный — порок, не прикрытый роскошью.

Возле оркестра составилась кадриль, танцоров окружили,

потому что среди них была одна-единственная на всем балу

красивая женщина, еврейка, Иродиада, тип женщины из числа

тех, что под вечерок торгуют на улицах почтовой бумагой.

Какой-то мужчина начал танцевать необычайный канкан.

В своей неистовой акробатике он изобразил всю сущность низ

ких свойств у простонародья XIX века — типы, карикатуры,

отвратительную картину разнузданных движений, шаржирован

ные образы канализационных рабочих, как их рисует Домье.

405

«Это Додош», — с гордостью сказал мне простолюдин, стоявший

от него неподалеку... Женщина, еврейка, вскидывала вытяну

тую ногу, и вы видели на мгновение на уровне головы кончик

ботинка и розовую голень. Делая последнюю фигуру, Додош,

польщенный тем, что на него смотрят трое мужчин в баль