ных шляпах — а мы были единственные в таких шляпах, —

схватил свою партнершу в охапку и швырнул ее прямо в ор

кестр.

Среда, 11 февраля.

Обед у принцессы. Присутствуют Сент-Бев, Флобер, Нье-

веркерк, Резе из Лувра, г-н и г-жа Пишон, — г-жа Пишон изу

чает персидский; она устремляет на нас истерический взгляд

сорокалетней женщины.

Принцесса очень нервна и склонна ниспровергать основы:

«Когда я читаю Волабеля, я зла весь день». — «Вы его читали

сегодня, принцесса», — говорит Ньеверкерк.

Да, в этой женщине видна, и даже очень видна, итальянка,

подпорченная примесью Бонапарта.

Вечером — нападки на Монье (Анри) и яростные высказы

вания о прекрасном в искусстве.

Когда у нас вырывается резкое или злое словцо, Сент-Бев

смотрит на нас так, словно мы змеи; он подает нам руку лас

ково, но несколько сдержанно.

Возвращаемся вместе с Флобером, прежде чем взять фиакр,

полчасика беседуем с полуночной откровенностью. Говорим

о его романе на тему современности *, куда он хочет вместить

все: и движение 1830 года, в связи с любовной историей одной

парижанки, и картину 1840 года, и 1848 год, и Империю.

«Я хочу океан вместить в графин». В сущности, оригинальный

способ писать романы: увлечен археологией, читает Верона и

Луи Блана!

Никто, от верхов общества и до его низов, ни один человек

из большого света или из народа, мужчина или женщина, не

будет вам признателен за весело проведенный вечер, за три-

четыре часа душевной радости: они будут вам более благодарны

за монету в сто су.

<...> Читая предисловия, написанные Мольером, я замечаю

непринужденный, почти приятельский тон автора по отношению

к королю. Даже в лести он избегает низости, потому что обле

кает ее в своего рода мифологическую форму. С той поры досто-

406

инство писателя порядком упало, по крайней мере в обраще

нии. Ныне между властью предержащей и автором такое же

расстояние, как между хозяином и слугой.

14 февраля.

Наши обеды по субботам * — просто прелесть. Разговор ка

сается всего. Каждый принимает в нем участие. Сегодня при

шел Ньеверкерк — типичный человек нынешнего режима: хо

рош красотою Геркулеса и преданного пса, смотреть на него

приятно, внешне очарователен, внутренне безмерно пустой;

мужчина XVIII века во всем, кроме ума, вылощенный эгоист,

эпикуреец и ничего больше, радуется, что в прошлом имел боль

шой успех в любви и что теперь занимает хорошее положение,

что художники гоняются за ним, что он камергер, что допущен

к охоте в Рамбулье, а в остальном — занят исключительно

женщинами; в искусстве видит только то, что имеет оттенок

галантности, интересуется, в сущности, только милыми непри

стойностями; его идеал, если бы он решился в этом признать

ся, — карты-портреты Ригольбош.

У нас новый гость — его привел доктор Вейн, — это Ножан

Сен-Лоран, адвокат. Он начинает с того, что произносит три

фразы, три глупости — не те глупости, которые могут сорваться

у любого, а те, что составляют его сущность, определяют его

целиком. Физиономия широкая, плоская. Чувствуется дурак,

интриган, низкий человек, вышедший из низов. <...>

В сущности, наша абсолютная независимость, — если иметь

в виду заботы о будущем, — ото всего официального, священ

ного, академически признанного должна казаться Сент-Беву

ниспровержением всяческих основ — его привычных взглядов,

священных для него авторитетов, всего, что он в силу жалких

своих предрассудков привык почитать. Мы должны казаться ему

людьми другой породы, другого века, других нравов. Несмотря

на свою подлинную любовь к литературе, Сент-Бев всегда жерт

вовал ею (и часто довольно позорно) из-за служебного поста

или политического имени того или иного писателя, историка,

оратора или даже просто своего собеседника. У Сент-Бева нет

нашей дерзкой независимости, которая позволила бы ему рас