ценивать человека по его подлинным качествам: Пакье — по его

бессодержательности, Тьера — по его неспособности и Гизо —

по его глубочайшей пустоте. < . . . >

Разговор опять переходит к литературе. Упоминают имя

Гюго. Сент-Бев вскакивает, точно его укусили, выходит

из себя: «Шарлатан, шут! Он первый стал спекулиро-

407

вать на литературе!» Флоберу, который говорит, что больше

всего хотел бы быть в шкуре этого человека, Сент-Бев отвечает,

и совершенно справедливо: «Нет, в литературе никто не захо

чет не быть самим собою; можно пожелать приобрести некото

рые качества кого-то другого, но оставаясь при этом самим

собой».

Впрочем, не отрицает того, что у Гюго есть большая способ

ность увлекать других за собой.

«Он научил меня писать стихи... Однажды в Лувре мы смот

рели на картины, и он объяснял мне живопись, но я все забыл

с тех пор... У этого Гюго колоссальный темперамент! Его парик

махер рассказывал мне, что у Гюго борода втрое гуще, чем у

других, что из каждой луковицы у него растет по три волоса,

что об его бороду ломаются все бритвы. У него рысьи зубы.

Он разгрызает персиковые косточки... И при этом — какие

глаза!.. Когда он писал свои «Осенние листья», мы почти каждый

вечер поднимались на башни собора Парижской богоматери,

чтоб посмотреть заход солнца, — меня-то это не очень привле

кало, — и он оттуда, с такой высоты, мог разглядеть цвет платья

мадемуазель Нодье, на балконе Арсенала».

Такой темперамент может быть источником силы для гени

ального человека. Но все, кто нас окружает, забывают о том,

что подобная мощь сопровождается и недостатком — грубостью.

Физическая грубость гениальных людей передается их творче

ству. Чтоб в произведениях была тонкость, изысканная грусть,

чтоб струны сердца и души трепетали от редкостных и восхи

тительных вымыслов, нужна некоторая болезненность. Тело

должно пройти сквозь крестные муки, надо стать как бы распя

тым Христом своего творчества, как Генрих Гейне.

22 февраля.

< . . . > До наших времен поэт был ленивцем, задумчивым и

сонным лаццарони. Теперь он стал тружеником, всегда рабо

тает, всегда делает заметки, как Гюго. Нынче гений — это за

писная книжка!

28 февраля.

Обед у Маньи. Шарль Эдмон привел к нам Тургенева * —

этого русского, который обладает таким изысканным талантом,

автора «Записок русского помещика», «Антеора» и «Русского

Гамлета».

408

Это очаровательный колосс, нежный беловолосый великан,

он похож на доброго старого духа гор и лесов, на друида и на

славного монаха из «Ромео и Джульетты». Он красив какой-то

почтенной красотой, величаво красив, как Ньеверкерк. Но у

Ньеверкерка глаза цвета голубой обивки на диване, а у Турге

нева глаза как небо. Добродушное выражение глаз еще подчер

кивается ласковой напевностью легкого русского акцента, на

поминающей певучую речь ребенка или негра.

Скромный, растроганный овацией, устроенной ему сидя

щими за столом, он рассказывает нам о русской литературе,

которая вся, от театра и до романа, идет по пути реалистиче

ского исследования жизни. Русская публика большая любитель

ница журналов. Тургеневу и вместе с ним еще десятку писате

лей, нам неизвестных, платят по шестисот франков за лист;

сообщая нам об этом, он покраснел. Но книга оплачивается

плохо, едва четыре тысячи франков.

Кто-то произносит имя Гейне, мы подхватываем и объяв

ляем, что относимся к нему с энтузиазмом. Сент-Бев, который

хорошо знал Гейне, утверждает, что как человек Гейне — ничто

жество, плут; но потом, видя общее восхищение, Сент-Бев бьет

отбой, умолкает и, закрыв лицо руками, прячется так все

время, пока превозносят Гейне.

Бодри приводит острое словцо Генриха Гейне, уже лежав