ты бессилен, ты — ничто, ты не идешь в счет... Страна, где на

каждом шагу полицейские... Я хотел бы быть англичанином,

он по крайней мере что-то собой представляет... Впрочем, во

мне течет немного этой крови. Я, знаете ли, родился в Булони,

моя бабушка была англичанка.

Разговор переходит на Абу, которого Тэн защищает как

своего старого товарища по Нормальной школе.

— Странно! Этот тип, — говорит Сент-Бев, — восстановил

против себя три великие столицы: Афины, Рим и Париж *. Вы

видели, что делалось на представлении «Гаэтаны»? Он по мень

шей мере бестактен...

— Но этому поводу вы как будто никогда не высказыва

лись, — возражают ему.

— Нет... Прежде всего он очень популярен, а кроме того,

он еще жив и даже слишком жив. С виду я храбр, а по суще

ству очень робок.

Потом начинается великий спор о религии, о боге, неизбеж

ный спор между интеллигентными людьми, который сопутст

вует кофе и возникает за столом одновременно с газами, вы

званными пищеварением. Я вижу, что Тэн, по своему темпера

менту, очень склонен к протестантизму. Он объясняет мне, в

чем преимущество протестантизма для людей интеллектуаль

ных: оно — в эластичности его обязательных догм, в том, что

каждый может толковать свою веру сообразно с природой своей

души. И кроме того, для Тэна — это руководство в жизни:

честь заменяется совестью. Тут Сен-Виктор и мы оба отвер

гаем протестантизм и объявляем, что женщина-протестантка

годна только для колонизации. Тэн кончает тем, что говорит

нам: «Видите ли, по существу это вопрос чувства. Все музы

кальные натуры привержены протестантизму, а натуры, склон

ные к изобразительному искусству, придерживаются католи

чества».

411

28 марта.

Обед у Маньи.

Новенький, новопосвященный, — Ренан. У Ренана — телячья

голова, покрытая красными пятнами и затвердениями, как яго

дицы у обезьяны. Это дородный, приземистый человек, плохо

сложенный, голова ушла в плечи, что придает ему вид немного

горбатого; похож на животное, на что-то среднее между

свиньей и слоном, — глаза маленькие, огромный нависший нос,

лицо, испещренное прожилками, как мрамор, одутловатое, по

крытое пятнами. У этого болезненного существа, нескладного,

уродливого и отталкивающего, — фальшивый и пронзительный

голосок.

Разговор идет о религии. Сент-Бев говорит, что язычество

в самом начале было чем-то очень красивым, а потом стало

настоящей гнилью, дурной болезнью. Христианство же явилось

ртутью против этого заболевания, но его приняли в слишком

большой дозе, и теперь надо лечиться от последствий лечения.

Обращаясь ко мне, он рассказывает о честолюбивых мечтах

своего детства; о том, чт о он переживал, когда во времена Им

перии через Булонь проходили войска, о том, как у него явилось

желание стать военным. Сожаление об этом неосуществленном

влечении до сих пор дремлет в глубине его души: «Нет ничего,

кроме военной славы, другой славы не существует. Я прекло

няюсь только перед великими генералами и великими матема

тиками». Он не говорит о военной форме, но я думаю, что он

мечтал быть гусарским полковником — ради женщин. В сущ

ности, его настоящая мечта — это мечта быть красивым. Я редко

видел, чтоб у человека были стремления, до такой степени

неосуществимые.

Вовсю спорят о Вольтере. Мы оба, единственные, кто, отде

ляя писателя от полемиста, от его деятельности и влияния в

области общественной и политической, оспариваем его литера

турные заслуги, осмеливаемся присоединиться к мнению

Трюбле: «Это посредственность, доведенная до степени совер

шенства». Мы определяем его такими словами: «Журналист,

и ничего более». Его исторические произведения? Но это ложь,

условность, точка зрения старых историков, ниспровергнутая

наукой и мировоззрением XIX века. Тьер — его потомок, при

надлежащий к его школе. А научные сочинения Вольтера, его