гипотезы? Посмешище для современных ученых. Что же

остается? Театр? «Кандид»? — Не более как Лафонтен в прозе,

кастрированный Рабле. А ведь рядом существовала подлинная

повесть будущего — «Племянник Рамо».

412

Все набрасываются на нас, и Сент-Бев в заключение воскли

цает: «Лишь тогда Франция будет свободна, когда на площади

Людовика XV воздвигнут статую Вольтера!»

Разговор переходит на Руссо, которому Сент-Бев симпати

зирует, как человеку, родственному ему по духу и одного с ним

происхождения. Тэн, чтоб приноровиться к общему тону за

стольной беседы, сбрасывает с себя профессорскую оболочку

и громко заявляет: «Руссо — это развратный лакей».

Ренан сбит с толку, ошеломлен резкостью мыслей и выра

жений, он почти онемел, но ему любопытно, он заинтересован,

внимательно слушает и впитывает цинизм этих речей, словно

порядочная женщина, очутившаяся на ужине среди девиц лег

кого поведения. Потом, за десертом, возникают высокие темы.

«Это удивительно! — замечает кто-то. — За десертом всегда

начинаются рассуждения о бессмертии души и о боге...»

«Да», — вставляет Сент-Бев, когда уже никто не понимает,

что говорит!

29 марта.

< . . . > Острое словцо Ротшильда. Он был недавно у Валев-

ского, и Кальве-Ронья спросил у него, почему накануне были

понижение курса ренты. «Разве я знаю, почему бывает повы

шение и понижение? Если бы я знал, я составил бы себе

состояние!» <...>

9 апреля.

< . . . > Исследуя основы творчества Гюго, мы находим в нем

и Годийо и Руджьери. В его поэзии — народные увеселения.

Я представляю себе его иногда в виде громадной, высеченной из

камня великолепной маски, откуда изливается для толпы сквер

ное красное вино.

Некий служащий Компании по рекламе, вместо того чтобы

расклеивать театральные афиши, поставлял их старьевщику с

улицы Бумажной торговли, а тот переправлял их фабриканту

похоронных венков. Последний делал из афиш тестообразную

массу, на которую налепляют цветы бессмертника... Таков

Париж.

Я нахожу прекрасной клятву цыганки, о которой прочел

в «Судебной газете». Цыганка отвернулась от распятия и от

судей, стала лицом к окну и сказала: «Здесь, между небом и

землей, обещаю открыть мое сердце и говорить правду». < . . . >

413

11 апреля.

< . . . > У нас, во Франции, существует единственный вид

шовинизма — гордость нашей военной славой и презрение ко

всякой другой нашей славе.

19 апреля.

В Лувре.

Действительно ли все это шедевры? Сколько я на своем веку

перевидал картин, анонимных, не имеющих рыночной ценно

сти, но таких же бесспорно прекрасных, как и все то, что здесь

и что подписано, освящено великими именами. И потом, что

такое шедевры? Господи, да ведь спустя триста лет наши со

временные картины тоже будут считаться шедеврами.

Две вещи делают картину шедевром: освящение временем

и тот налет, которым она постепенно покрывается, то есть

предрассудок, не позволяющий судить о ней, и потускнение, не

позволяющее видеть ее. < . . . >

Для некоторых людей смерть — это не только смерть, это

утрата права собственности. < . . . >

21 апреля.

В конечном счете недовольных негодяев столько же, сколько

негодяев довольных. Оппозиция не лучше правительства.

29 апреля.

Господин де Монталамбер написал нам, чтобы мы зашли

переговорить о нашей «Женщине в XVIII веке».

В гостиной на столе — итальянский перевод его книги об

Отце Лакордере, басни графа Анатоля Сегюра. Между окон над

роялем «Обручение богородицы» Перуджино и какое-то приспо

собление, чтоб зажигать перед этой картиной лампу или свечу.

Два вида Венеции отвратительного Каналетто, а выше — «Кре