щение Иисуса Христа», довольно красивое, какого-то мастера

немецкой школы примитивов. Карандашные эскизы витражей

с изображением святых; «Чудо с розами св. Елизаветы» —

безобразный высеребренный рельеф Рудольфи. Против окна

картина: на фоне малинового плюша — польский орел в терно

вом венце, ручная вышивка гладью, серебром. Внизу подпись:

«От женщин Великой Польши — автору «Нации в трауре»,

1861» *. Каминные часы и канделябры — в стиле ампир, мебель

414

обита потертым бархатом гранатового цвета. Деревенская гости

ная, в которой развешаны предметы, говорящие о благочестии.

Оттуда мы проходим в его кабинет, заставленный книгами.

Елейная вежливость. Пожимая вашу руку, он прикладывает ее

к сердцу. Голос немного гнусавый, речь непринужденная, ве

селая злость, остроумная вкрадчивость.

Он нас очень хвалит, потом спрашивает, почему мы ничего

не сказали о заслугах провинции, о провинциальной общест

венной жизни, которая была очень значительной, особенно в

парламентских городах, таких, как Дижон, но теперь отмерла.

«Никто более не выписывает книг из Парижа, совершенно не

интересуется чтением». Когда кто-нибудь навещает его в де

ревне, он дает им книги, но никто их не читает.

Говорит, что прочел статью Сент-Бева о нас, что Сент-Бев

в 1848 году часто приходил к нему побеседовать и они сижи

вали как раз в той комнате, где мы сейчас находимся. Сент-Бев

говорил ему: «Я прихожу изучать вас»... — «Спрашивал у меня,

что нужно, чтобы речь текла свободно, потирал руки, делал

заметки... Мне известны многие сдвиги в его жизни *. У Гюго —

он преклоняется перед Гюго и в этот период создает лучшие

свои стихи, которые пишет для его жены; потом он — сен

симонист, потом — мистик, и можно было думать, что станет

христианином. Сейчас он испортился. Поверите ли, недавно

в Академии, по поводу Словаря * он позволил себе сказать,

дотронувшись до лба: «Право же, то, что заключено у нас

здесь, — не что иное, как секреция мозга — и только!» Это тот

материализм, который, казалось, уже не существует, он наблю

дался только у некоторых медиков. Был рационализм, скепти

цизм, но материализма не существовало уже несколько лет...

А недавно, по поводу премии в двадцать тысяч, при обсуж

дении г-жи Санд, разве он не высказался так о браке: «Но

брак — это уже обреченный институт, этого уже больше не

будет!»

О Литтре он сказал нам: «Боже мой, вполне признаю, что

епископ Орлеанский исполнил свой долг * и что он имел на

это право, но, в противоположность моим друзьям, я склонен

был бы, пожалуй, голосовать за Литтре. Он человек серьезный,

почтенный, у него большие труды. И, кроме того, я ему очень

признателен и очень его уважаю за то, что, упоминая о средних

веках, он всегда отдает должное германскому началу, которое,

благодарение богу, заложено в нашей расе. Оставляя в стороне

вопросы догмы и веры, мы должны признать, что католиче

ство — это, бесспорно, лучшее, что может быть, но для равно-

415

весия необходимо, чтобы в народах, исповедующих католицизм,

к латинскому элементу примешивался и элемент германский.

Без этого, взгляните-ка на упадок чисто латинских рас, юж

ных рас... Ну вот, Литтре и понял это. Тьерри, Гизо, Гepap —

всегда против варваров. Литтре — за них, и его точка зрения

безусловно верна... < . . . >

5 мая.

<...> На днях Обрие рассказал нам, что одна девчонка на

улице предложила ему свою сестру, тоже девочку, лет четыр

надцати, и сказала, что в экипаже надо подышать на стекло,

чтоб оно запотело и чтоб полицейскому таким образом ничего

не было видно.

11 мая.

Сегодня день обеда у Маньи. Мы в полном сборе: имеются

два новичка — Теофиль Готье и Нефцер.

Вейн сообщает мне, что статья некоего г-на Клемана, с ко