расписывать свои злоключения.

— Нам нужны свидетельства таких, как ты — тех, кто ходил с Иисусом, слышал Его

учение, видел чудеса.

— Это не про меня. Я же говорил. Я уверовал слишком поздно.

— Но ты был при этом.

— В Иудее. В Иерусалиме. Однажды в Галилее. В Храме.

— Напиши, что помнишь.

— Помню скорбь. Помню радость при виде воскресшего Иисуса. Помню, как

изгладились мой стыд и чувство вины. Помню сошествие Святого Духа. Помню тех, кто

служил Христу и за это принял смерть. Их было столько, что я потерял им счет. Мои лучшие

друзья уже с Господом, и я чувствую… — он стиснул и разжал кулаки.

— Зависть?

Он резко выдохнул воздух.

— У тебя слишком зоркий глаз, Епенет. — Он жалел, что сам не в состоянии сохранить

подобную ясность взгляда, ощущая, как барахтается в тине собственных переживаний. — Меня переполняют чувства, и боюсь, ни одно из них не является отражением Духа Божьего.

— Ты не Бог, ты человек.

— Готовенькое оправдание, которое я, увы, не могу принять. Петр висел на кресте вниз

головой, испытывая смертные муки, и все же молился за тех, кто пригвоздил его к этому

кресту! Молился за всех, кто был там, на арене. Теми же словами, что наш Господь: «Отче, прости им». Прости — все это жалкое человеческое отребье. А я о чем молился? О суде!

Чтобы они исчезли без следа! Я бы с великим удовольствием посмотрел, как Божий огонь

испепелит каждого римлянина в отдельности и сам Рим со всеми ими вместе взятыми!

Епенет молчал, и Сила подумал, что понимает его.

— Ты все еще хочешь, чтоб я оставался под твоей крышей?

— В моих жилах течет римская кровь. Ты сейчас призываешь Божий суд на меня?

Сила закрыл глаза.

— Не знаю.

— Честный ответ, и за него я не выгоню тебя вон. Сила, я испытывал такую же горечь, когда несколько моих друзей погибло от рук зилотов в Иерусалиме. Я ненавидел всякого

еврея, попадавшегося мне на глаза, и мстил, когда только представлялась возможность. Не

знаю, сколько ваших я убил или арестовал. А потом встретил мальчика. По возрасту, примерно, как Куриат. И у него было мудрости побольше, чем у любого взрослого мужчины.

— Епенет тихо рассмеялся. — Он сказал, что знает Бога всего творения, и что этот самый Бог

27

тоже хочет познакомиться со мной. Так я в первый раз услышал о Христе. Чудо, что я

послушал.

— Ты был мудрее меня.

— Ну, ты же пришел к вере, в конце концов. Это главное.

— Когда ты был в Иудее?

Что-то промелькнуло в глазах римлянина.

— Много лет назад. Ну и страна! Коварство и жестокость обитают не только в стенах

Рима, друг мой. Люди везде одинаковы.

— И некоторые не меняются никогда. После стольких лет я нахожу, что вера моя не

крепче, чем в первые недели по вознесении Христа.

— Ты страдаешь, потому что любишь Его, Сила. Любишь Его народ. Любовь приносит

страдания. Бог направит тебя на путь.

К ним вышел Макомбо.

— Братья и сестры уже собираются.

Сила присоединился к общей молитве и пел хвалу Иисусу вместе со всеми. Когда

Патробас стал читать письмо Петра, он закрыл глаза и спрятал лицо в ладонях. Никто не

просил его ничего сказать. Молчал даже Куриат, хотя и сидел рядом с Силой. Была там и

Диана. Сила подумал о Петре и его жене. Они всегда подтрунивали друг над другом, как

делают это люди, много-много лет прожившие бок о бок в любви.

Диана улыбнулась ему, и сердце его подпрыгнуло.

Ему случалось раньше переживать ощущение безграничного счастья. И всякий раз это

было связано с Иисусом.

Он смотрел, как Епенет беседует с Макомбо, как Урбан пересмеивается с Патробасом.

Эти люди пронзительно напоминали встретившихся ему в Иерусалимской горнице много лет

тому назад — мужчины, женщины, рабы, свободные, богатые, бедные. Иисус объединил их в

одну семью. Одно во Христе, одно Тело, один Дух.

Тьма, сгустившаяся вокруг него, немного отступила, появился какой-то проблеск