уверенности. Уверенности не в себе, а в Том, кому он был обязан своим спасением.

*

Сейчас я не могу думать об этом без смеха. Как описать ту радость, что ощутил я в

день, когда снова увидел Иисуса живым? Он смотрел на меня с любовью, а не с осуждением!

Мой друг знал, где скрываются ученики, и мы поспешили туда — сообщить им радостную

весть. Дрожа от усталости и возбуждения, мы постучали в дверь горницы.

Внутри послышались испуганные голоса, отзвуки спора. Твердый голос Петра

скомандовал:

— Впустите!

Мой приятель громко зашептал:

— Впустите нас!

— Кто там с тобой?

— Сила! Мой друг. У нас есть вести об Иисусе!

Петр отворил дверь. Я увидел, что он не помнит меня, и порадовался этому.

— Иисус жив! — выпалил мой друг.

— Он только что был здесь.

Мы переступили порог, и сердце мое заколотилось. Я оглядел комнату. Я хотел, чтобы

Иисус знал: я передумал. Теперь я исполню все, что только Он ни попросит.

— Где Он?

— Понятия не имеем. Он был здесь — и исчез.

— Мы все сидели в комнате, и вдруг — откуда ни возьмись — появился Он!

— Это был не призрак, — сказал я. — Это Иисус. Надо пойти в Храм.

Матфей усмехнулся:

— Чтобы нас взяли?

28

— Я пойду, — на мгновение я расхрабрился.

Петр положил руку мне на плечо:

— Каиафа и его приспешники не дадут тебе и слова сказать.

— Оставайся с нами, — предложил Иоанн.

— Мы здесь долго не задержимся. Идем с нами в Галилею.

Долгие месяцы я лелеял желание присоединиться к этой группе избранных, но теперь

совесть не позволяла мне покинуть Иерусалим.

— Не могу! — Как я мог уйти, зная, что Иисус жив? — Другие тоже должны услышать

эту радостную весть. Надо рассказать Никодиму.

Я знал, где найти старого друга моего отца. Завидев меня, Никодим вышел на галерею.

Прижав палец к губам, он увлек меня в сторону.

— Вижу по твоему лицу, что за новость ты принес. Слухи множатся.

— Это не слухи, Никодим!

— Тело Иисуса пропало. Но это не означает, что Он вернулся к жизни.

Я наклонился к нему.

— Я видел его собственными глазами, Никодим. Он жив!

Глаза его засветились, но он опасливо огляделся по сторонам.

— Если Иисус сам не придет в Храм и не объявит о себе, все останется, как прежде.

— Как можно говорить так? Все уже никогда не будет, как прежде.

Пальцы его впились мне в руку, он вел меня к храмовой лестнице. Никодим зашептал, опустив голову:

— Каиафа и еще кое-кто разговаривали с римскими стражниками, которые караулили

гробницу. И хорошо заплатили им, чтобы те говорили, будто ночью, когда они заснули, ученики Иисуса выкрали тело.

— Как только об этом услышит Понтий Пилат, их казнят за нарушение дисциплины!

— Тише, сын мой… За стражников, согласившихся участвовать в сговоре, вступятся

священники. Возвращайся к ученикам Иисуса. Передай им, что сделали Каиафа и его

сообщники. Они намерены распространить этот слух как можно скорее и как можно дальше, чтобы никто не поверил никаким заверениям, что Иисус жив. Иди же! Поспеши! Пусть

убедят Иисуса объявиться в Храме.

Я поведал Петру о рассказанном мне Никодимом, но тот только покачал головой.

— Никто из вас не должен повторять моей ошибки. Однажды я пытался указать Иисусу, что Ему делать. Он назвал меня сатаной и велел отойти от Него.

— Но ведь правда: если бы Он пришел в Храм, Каиафа и Синедрион все бы поняли.

Тут поднялся Симон-зилот.

— Я слышал, как Иисус говорил, что если бы даже кто воскрес из мертвых, эти бы не

поверили. Встань сам Иисус перед ними и покажи руки и ноги со шрамами от гвоздей — и

тогда они не признают, что Он — Христос, Сын Бога живого!

Семеро из учеников Иисуса отправились в Галилею.

Позже Петр рассказывал мне, как Иисус развел костер, нажарил рыбы и встретил тех

семерых на берегу моря Галилейского. Он явился еще пятистам — и я был среди них — а

позже брату своему Иакову. Сорок дней Иисус ходил по земле и беседовал с нами. Мне

недостает слов, чтобы повествовать о множестве дел Его, коих я был свидетелем, и о том, что

Он говорил. Он благословил нас — а после ушел домой — туда, откуда пришел — на небеса.