почудилось, что в глазах Элис промелькнуло затаенное лукавство, сообщившее

ей на мгновение сходство с теми сказочными духами - феями или персонажами из

более древней мифологии, - которые из озорства вмешивались порою в дела

своих смертных соседей, достаточно понимая при этом, что такое людские

страсти и напасти. Пока молодой человек открывал дверь, чтобы пропустить

вперед свою кузину, Элис помахала портрету рукой и с улыбкой воскликнула: - Явись нам, дьявольская тень! Твой час настал! Вечером того же дня

генерал Хатчинсон снова восседал в зале, где произошла описанная выше сцена, на этот раз в окружении людей, которых свела вместе необходимость, хотя их

интересы как нельзя больше разнились. Сюда пришли члены бостонской городской

управы - простые, непритязательные представители патриархальной власти, достойные наследники первых эмигрантов-пуритан, чья угрюмая уверенность в

своих силах так глубоко запечатлелась в душевном складе жителей Новой

Англии. Как непохожи были на этих людей члены колониального совета провинции

– разряженные с ног до головы согласно пышной моде того времени, в

напудренных париках и расшитых камзолах, державшиеся с церемонной

манерностью придворных. Среди собравшихся был и майор британской армии; он

ждал распоряжения губернатора относительно высадки войск, которые до сих пор

не сошли с кораблей. Капитан Линколн стоял рядом с креслом губернатора, скрестив руки на груди и несколько высокомерно взирая на британского

офицера, своего будущего преемника на посту коменданта Уильямского форта. На

столе посредине комнаты стоял витой серебряный подсвечник, и пламя

полудюжины свечей бросало яркий отблеск на документ, по всей видимости

ожидавший губернаторской подписи.

У одного из высоких окон, наполовину скрытая обширными складками

занавесей, ниспадавшими до самого пола, виднелась женская фигура в воздушном

белом платье. Пребывание Элис Вейн в этой зале в подобный час могло бы

показаться неуместным; но что-то в ее по-детски своевольной натуре, не

стеснявшейся никакими правилами, заставляло снисходительно относиться к ее

причудам, и потому присутствие девушки не удивило тех немногих, кто заметил

ее. Между тем председатель городской управы продолжал свою пространную речь, в которой он заявлял губернатору торжественный протест против ввода в город

британских войск.

– И если ваша милость, - заключил этот во всех отношениях достойный, но

слегка прозаически настроенный джентльмен, - не придумает ничего лучшего, как отдать наш мирный городок на разграбление всем этим рубакам и

головорезам, мы снимаем с себя ответственность. Подумайте, сэр, пока еще не

поздно: ведь пролейся в городе хоть одна капля крови, она навеки запятнает

честное имя вашей милости. Вы сами, сэр, своим искусным пером увековечили в

назидание потомкам подвиги наших прадедов; тем паче следует позаботиться о

том, чтобы собственные ваши деяния, деяния верного патриота и справедливого

правителя, нашли заслуженное упоминание в истории.

– Мой добрый сэр, - отвечал Хатчинсон, с трудом маскируя свое

нетерпение под светской любезностью, - я отнюдь не чужд естественного

желания оставить по себе достойную память в анналах истории; но именно

потому я не нахожу лучшего выхода, как противодействие временной вспышке

бунтарского духа, который, не во гнев вам будь сказано, обуял даже людей

преклонного возраста. Не хотите ли вы, чтобы я сидел сложа руки и дожидался, пока разбушевавшаяся толпа разграбит резиденцию королевских губернаторов так

же, как разграбили мой собственный дом? Поверьте мне, сэр, - придет час, и

вы рады будете найти защиту под знаменем короля, под тем самым знаменем, вид

которого сейчас внушает вам такое отвращение.

– Совершенно справедливо, - сказал британский майор, нетерпеливо

ожидавший распоряжений губернатора.
– Здешние политики-горлодеры заварили

тут дьявольскую кашу, а теперь и сами не рады. Но мы изгоним отсюда дух

дьявола, во имя бога и короля!

– Поведешься с дьяволом - берегись его когтей!
– возразил комендант

Уильямского форта, задетый за живое оскорбительными словами англичанина.