пускал пожилой джентльмен, должно быть, символически намекая этим на

туманную основу своего повествования. Затем полет моей фантазии досаднейшим

образом был прерван позвякиванием ложки в стакане с пуншем, который готовил

мистер Томас Уэйт для нового посетителя. А обитые дубовой панелью стены не

показались мне романтичнее оттого, что вместо щита с гербом одного из

именитых губернаторов их украшала аспидная доска с расписанием рейсов

бруклинского дилижанса. Тут же у окна сидел и кучер означенного дилижанса, углубясь в чтение грошового листка, именуемого “Бостонской почтой”, и своим

видом нимало не напоминая тех бравых молодцов, которые доставляли почту в

Бостон лет семьдесят или сто тому назад. На подоконнике лежал аккуратный

сверток в коричневой бумаге, и праздное любопытство побудило меня прочесть

надписанный на нем адрес: “Губернаторский дом, мисс Сьюзен Хаггинс”.

“Какая-нибудь хорошенькая горничная”, - подумал я. Да, правду сказать, трудное это, почти безнадежное дело - пытаться набросить волшебный флер на

то, что так или иначе затронуто живым дыханием нынешнего дня. Но все же, когда взгляд мой упал на величественную лестницу, по которой некогда

двигалась процессия губернаторов, и когда я шагнул через тот порог, который

переступали их безмолвные тени, дрожь волнения на миг охватила меня, и мне

было приятно почувствовать это. Но вот я нырнул в уже знакомый узкий проход

и через несколько мгновений оказался в гуще людской толпы, сновавшей по

Вашингтон-стрит.

ПОРТРЕТ ЭДУАРДА РЭНДОЛФА

Перевод И. Комаровой

Почтенный завсегдатай Губернаторского дома, чей рассказ так поразил мое

воображение, с лета до самого января не выходил у меня из головы. Как-то в

середине зимы, в свободный от всяких дел вечер, я решился нанести ему

повторный визит, полагая, что застану его, как обычно, в самом уютном уголке

таверны. Не утаю, что я при этом льстил себя надеждой заслужить

признательность отчизны, воскресив для потомства еще какой-нибудь позабытый

эпизод ее истории. Погода стояла сырая и холодная; яростные порывы ветра со

свистом проносились по Вашингтон-стрит, и газовое пламя в фонарях то

замирало, то вспыхивало. Я торопливо шел вперед, сравнивая в своем

воображении нынешний вид этой улицы с тем, какой она, вероятно, имела в

давно минувшие дни, когда дом, куда я теперь направлялся, был еще

официальной резиденцией английских губернаторов. Кирпичные строения в те

времена были чрезвычайно редки; они начали возводиться лишь после того, как

большая часть деревянных домов и складов в самой населенной части города

несколько раз подряд выгорела дотла. Здания стояли тогда далеко друг от

друга и строились каждое на свой манер; их физиономии не сливались, как

теперь, в сплошной ряд утомительно одинаковых фасадов, - нет, каждый дом

обладал своими собственными, неповторимыми чертами, сообразно со вкусом

владельца, его построившего; и вся улица являла собою зрелище, пленявшее

живописной прихотливостью, отсутствие которой не возместится никакими

красотами современной архитектуры. Как непохожа была улица той поры, окутанная мглою, сквозь которую лишь кое-где пробивался слабый луч сальной

свечи, мерцавшей за частым оконным переплетом, на нынешнюю Вашингтон-стрит, где было светло, как днем: - столько газовых фонарей горело на перекрестках, столько огней сверкало за огромными стеклами витрин.

Но, подняв глаза, я решил, что черное, низко нависшее небо, должно

быть, так же хмуро глядело на обитателей Новой Англии колониальной поры, и

точно так же свистел в их ушах пронизывающий зимний ветер. Деревянный шпиль

Старой Южной церкви, как и прежде, уходил в темноту, теряясь между небом и

землею; и, приблизясь, я услышал бой церковных часов, которые твердили о

бренности земного существования стольким поколениям до меня, а теперь веско

и медленно повторили и мне свою извечную, столь часто оставляемую без

внимания проповедь. “Еще только семь часов, - подумал я.
– Хорошо, если бы

рассказы моего старого приятеля помогли мне скоротать время до сна”.

Я вошел в узкие железные ворота и пересек закрытый двор, очертания

которого едва различались при слабом свете фонаря, подвешенного над парадным