этот плащ; они словно бы видели раньше и потертую вышивку на воротнике, и

золоченые ножны шпаги, которые торчали из-под складок плаща, поблескивая в

луче яркого света. Но, не говоря уже об этих второстепенных признаках, было

во всей повадке незнакомца и даже в его поступи нечто такое, что заставило

многих поспешно перевести глаза на сэра Уильяма Хоу, словно в стремлении

удостовериться, что хозяин дома по-прежнему стоит среди своих гостей. И тут

они увидели, как генерал, залившись темной краской гнева, выхватил шпагу из

ножен и пошел навстречу укутанной плащом фигуре, прежде чем она успела

ступить на площадку.

– Ни шагу дальше, негодяй!
– крикнул он.
– И покажи, кто ты такой!

Острие шпаги почти упиралось в грудь незнакомца, но он даже не дрогнул; с зловещей медлительностью он отвернул край плаща и приоткрыл лицо, но не

настолько, чтобы его могли увидеть зрители этой сцены. Однако сэр Уильям

Хоу, должно быть, увидел достаточно. Угроза в его взгляде сменилась

выражением крайнего изумления, почти ужаса; он отступил назад, и шпага

выпала у него из рук. Между тем незнакомец снова прикрыл лицо плащом и

продолжал свой путь к выходу. Но на пороге он остановился, спиной к

зрителям, и, гневно топнув ногой, потряс в воздухе сжатыми кулаками.

Говорили потом, что сэр Уильям Хоу в точности повторил эти движения, когда

он, последний английский губернатор Массачусетса, в последний раз переступал

порог своей резиденции.

– Слышите? Процессия тронулась, - сказала мисс Джолиф.

Траурная музыка стала затихать, удаляясь от Губернаторского дома, и ее

скорбные звуки слились с полуночным боем часов на Старой Южной церкви, а

мгновение спустя к ним присоединился грохот артиллерийской пальбы - знак

того, что осаждающая армия Вашингтона заняла высоты, расположенные еще ближе

к городу. Когда первые пушечные залпы достигли ушей полковника Джолифа, он

выпрямился во весь рост, словно сбросив с себя бремя лет, и с суровой

усмешкой посмотрел на английского генерала.

– Вашему превосходительству все еще угодно проникнуть в тайну этого

маскарадного зрелища?
– спросил он.

– Поберегите свою седую голову!
– с угрозой, хоть и срывающимся голосом

крикнул сэр Уильям Хоу.
– Она слишком долго держалась на плечах изменника.

– Если вы хотите отрубить ее, поторопитесь, - спокойно возразил

полковник, - ибо еще несколько часов - и всего могущества сэра Уильяма Хоу и

его повелителя не хватит на то, чтобы хоть один седой волос упал с этой

головы по их воле. Сегодня последняя ночь английского владычества в старых

колониях; минуты сочтены, и тени бывших губернаторов сошлись сюда вовремя, чтобы достойным образом оплакать прах империи.

С этими словами полковник Джолиф закутался в свой плащ, предложил

внучке руку и вместе с ней покинул последний бал последнего английского

правителя Массачусетса. Ходили потом слухи, что старому полковнику и его

спутнице было кое-что известно о тайне представления на лестнице

Губернаторского дома. Но, как бы там ни было, этой тайны никто другой не

узнал. Об участниках представления известно, пожалуй, даже меньше, нежели о

тех людях, что, переодевшись индейцами, сбросили в волны океана груз

кораблей с чаем, пришедших в бостонскую гавань, и стяжали себе славу в

истории, но не оставили ей своих имен. Однако среди прочих легенд, связанных

со старинным зданием, о котором идет речь, существует поверье, будто и

поныне в годовщину поражения Англии тени прежних массачусетских губернаторов

чередою спускаются с парадного крыльца. И тот, кто идет последним, призрак в

военном плаще, прежде чем переступить порог, потрясает в воздухе сжатым

кулаком и, словно бы объятый отчаянием, топает подкованными железом сапогами

о каменные плиты, но ни единый звук при этом не нарушает тишины.

Когда умолк так искренне звучавший голос рассказчика, я перевел дух и

оглянулся по сторонам, всей силой своего воображения стремясь увидеть на

том, что меня окружало, хотя бы тень овеянных поэзией и славой событий

прошлого. Но в нос мне ударил запах табачного дыма, клубы которого усердно