Это ситцевое платье в цветочек. Если Мира – горец фасона Дункан Маклауд, и

действительно тысячелетиями живет в возрасте тридцати двух лет, то каким же

мистическим образом ее платье всегда выглядит как новое? Я много раз видела, что она

его стирает и гладит… но его абсолютно не берет время. Как так может быть, ткань

ведь изнашивается? Мира стоит в этом самом платье на фотке из маминого школьного

похода на Юмору! Меня тогда даже на свете не было, вы представляете?! Как ей это

удается? А футболка «Постмодернизм» буквально за год растянулась, краска поблекла,

нитки полезли. Цветочкино платье же по-прежнему оставалось свеженьким и

накрахмаленным.

Мира исполняет все желания. Когда люди плохо со мной поступали, она их убивала.

Так просто. Я спрашивала, а вдруг полиция найдет убийцу, Мира, тебя ведь посадят в

тюрьму? Она только смеялась в ответ. Ее смех и оптимизм здорово мне руки развязал,

что тут говорить. Стоило мне разозлиться, Мира тут же крушила всех направо и

налево.

После смерти мужа она практически переселилась к нам. В Париж летала крайне

редко. Она пробовала научить меня французскому, я только кривилась. С японским была

та же история. Черта с два я буду учить то, что она мне навязывает! Назло Мире в

университете я выбрала себе немецкий язык. Просто чтобы не быть такой, какой она

хочет меня видеть.

Кстати, почему-то Миру видит очень мало людей. Живые не видят Миру. По крайней

мере, у меня постоянно такое ощущение.

В детстве Мира пела мне одну и ту же колыбельную, слова которой я выучила

наизусть. Вот такая песенка была:

Посмотри на это небо:

Оно вечно-безгранично,

Ему нет конца и края,

Нет конца его краям.

Нет предела и не будет,

Его не было и раньше,

Его видел только ветер,

Что бродил по небесам.

Ветер в марте птиц гоняет

Прямо с крыш военкомата.

Мое небо исчезает,

Моя ты не виновата.

Ты – любимая свобода,

Нет предела и не будет,

На задворках небосвода

Ранней утренней весной.

Может быть, она сама ее сочинила… Только каждые выходные родители мои ехали

по магазинам в центр города, и солнце заливало широкие трассы, солнце освещало

Проспект Столетия, солнечные зайчики бегали по морю, по красивым автомобилям, по

величественным кораблям… Я с детства носила солнцезащитные очки, да и родители

мои тоже.

То были моменты счастья и безмятежности. Детство в машине в темных очках под

слепящим солнцем, под голубым небом, обветриваемым соленым океанским ветром.

Мамина золотая помада, всё белоснежное, золотое… и лазурь. Густая, как гуашь.

Насыщенная, плотная, как важный раздувающийся парус, осязаемая лазурь, разлившаяся

по безграничному своду небесному, лазурь, змеями опоясавшая наш гордый город, лазурь,

целующая стекла моих темных очков золотой пыльцой маминой помады…

Мира пела мне колыбельную, сотканную из самых радостных мгновений. И там,

темными ночами, в головокружительном пожаре под шерстяным одеялом, в красном