та же. И мама уже старше на пятнадцать лет, и тетушка, а Мира стоит и стоит на

своих платформах и не меняется. Я спросила еще тогда, когда я едва умела читать по

слогам, когда мы отмечали Новый год в Арсеньеве: «Мира, сколько тебе лет?». Она

ответила: «Тридцать два».

Позже гораздо, она как-то приехала ко мне в университет, я стою возле кофейного

автомата, курю. Она как выдернет у меня сигарету прямо изо рта! При всех! Давай меня

лечить: «Тебе сколько лет, чтобы курить!». Ну, я разозлилась, понятное дело, давай

огрызаться: «Мне-то всего восемнадцать, а тебе сколько лет, чтобы при всех на меня

кидаться?». Тут она так медленно повернулась, прямо в глаза смотрит и чуть ли не

шипит от злости: «Мне, между прочим, уже тридцать два года! Поживи с моё, тогда

будешь дерзить старшим». Подумаешь, какая фифа! Вот у меня и засела идея дожить

до собственных тридцати двух, а потом показать ей, где раки зимуют. О да, я ей все

мозги вынесу! Только самое смешное то, что, когда мне будет хоть пятьдесят лет,

Мира останется тридцатидвухлетней. Это я вам точно заявляю. Не верите, спросите у

мамы или тёти. Они через это сами прошли. Они знают.

А сейчас между нами разница в десять лет, я совершеннолетняя уже по всем

европейским, российским и американским меркам. Но ей наплевать. Например, мы едем

покупать патроны или еще что-то в этом роде. Едем в оружейный магазин. Мира у нас

охотница. Только на охоту она не в тайгу с ружьем ходит, а в город с пистолетом. Это

меня не касается. Вас тоже. Короче говоря, приезжаем с ней в магазин, я говорю: «Мир,

давай я в машине останусь, а?». Она тащит, и тащит меня туда, хоть я и не хочу. Вот

заходим в помещение, я стою в дверном проеме, такая высоченная и тощая, как каланча.

Уши заткну плеером. А Мира вся из себя такая кокетка, одну ножку на другую закинет,

пухленькая, улыбчивая, рыжую прядочку на пальчик накрутит и смеется, улыбается.

Продавец как ее издалека приметит, тут же самые лучшие патроны из подсобки

притащит, распушится от гордости, весь пунцовый прямо, да нахваливает свой товар.

Такое убогое зрелище эти двое представляли, скажу я вам по секрету. Я скорчу

физиономию и стою в углу этой лавки, музыку в наушниках слушаю, делаю вид, будто мне

глубоко фиолетово на всё. Только одно мне непонятно – ну хочешь ты похихикать с

оружейным торгашом, ну меня-то зачем с собой брать? Мне больше удовольствия

доставит в машине на большой громкости музыку послушать. А Мира будет ворчать:

«Мало ли что с тобой случится», и опять потащит меня на привязи по своим делам.

Она постоянно заставляет меня есть и после того, как я поем, запирает туалет и

ванную на два часа, чтобы я не сблеванула. Думает меня перехитрить. Мира ничего не

знает о причине моей голодовки. Она никогда меня не поймет, она слишком узко мыслит

для этого. Еще она не выпустит меня из дома осенью без шарфа-шапки-перчаток и

прочих шерстяных колготок. Она заставляет меня каждый день съедать по ложке

женьшеневого меда. Говорит, что женьшень – панацея от всех болезней.

Они созвучны, эти слова – «пан-цуй» и «панацея»… У женьшеня много других

названий, как говорит Мира. Среди них «корень жизни», «удар бессмертия» и «чудо