метро или поворачивал ключ зажигания – он неотрывно думал о собственной

никчемности. Я не мог спать, есть, переворачивался с боку на бок, дергая Марину: а что,

что ты сделала для мира, в котором ты живешь? Она успокаивала меня: иди ко мне, дай я

тебя обниму, дай я тебя убаюкаю, буду холить и лелеять, засыпай. Тогда у меня и

появилась идея изучить далекие края, в которых жили мои предки. Вернуться к истокам,

так сказать. В общем, это во многом определило маршрут моего бегства.

Я дергал отца, чтобы он дал мне книги об истории Приморского края, отец в ответ

одергивал меня. Чем все закончилось, тоже всем известно. Но я вспомнил об отце, потому

что его мне тоже всегда было жаль, как и Марину. Его, при всем его лицемерии, так

сильно злоупотреблявшего уменьшительно-ласкательными суффиксами. На слове «ледок»

из его писем я весь изошел кровавыми рвотными массами, но лишь в своем воображении,

но и об этом я уже тоже писал. Вообще моё определение настроя – «кровавая блевотина» -

сложно для интерпретации. Оно исходит от доброты, на которую я сам не способен

ответить (как в случае с Мариной) или от доброты искусственной и показушной (как в

случае с отцом). В обоих случаях я оказываюсь в затруднительном положении, потому что

любая моя реакция кажется: а) неадекватной б) неискренней, мне несвойственной.

Мой отец – рыба, которая жрет своих детей. Я – контрабандная икра, которая спрятана

в водах Тихого океана, которая вырастает в морское чудовище, в новую кисту города

Владивостока, которая схватит однажды свою диктофонную подругу Аню и утащит вниз

под воду, заплести ей в волосы водоросли. Я начинаю фанатеть от ее записей. У меня

появилась мысль переписать от руки все ее сеансы и издать книгу. Это будет роман,

написанный в жанре «потока сознания». Не ново, но мне бы доставил удовольствие сам

процесс перевода голоса на бумагу, я бы нажимал на паузу так неожиданно, чтобы

тормозить Анины несостыковки некоторых одновременных согласных, между которыми

гуляет ветер и сквозняк, на которые тратится драгоценное дыхание, как например, когда

она вставляет слова на немецком. Не сказать, что как-то сильно коверкает слова, но,

сравнивая с прилежной ученицей Мариной, старательно выговаривающей еще в

начальной школе «ауф видерзейн», Аня глушила окончания напрочь, расшатывала литые

слоги, с беспрерывно грассирующим «р», она вдыхала в выражение столько воздуха, что

то разваливалось до «ахфидэрхзэхэ…». «Н» подразумевалась уже при закрытом рте. У нее

были интонации, характерные при асфиксии. Если бы мог выразиться точнее… Смог бы я

передать это текстом? Смог бы текст передать ее и меня в трехмерном измерении? Боюсь,

что нет.

17 В этом месте Аякс обыгрывает название романа австрийской писательницы Ильзы Айхенгер «Самая

великая надежда» («Die gr"ossere Hoffnung»), в котором повествуется о повседневной жизни ребенка в

оккупированной фашистами стране.

Поэтому многоголосые мои записи разваливаются на клочки по закоулочкам, на мои

дневники, на чужие гипнотические откровения, на мои письма и на письма не мне.

Погибшие герои. Сборник их писем. Погибшие герои не говорят, Аякс. Ты похож на них,

только заметки твои поприземленнее будут. Мы смотрим на подвиги погибших героев с

огромного расстояния в несколько световых лет. А я почему-то остаюсь. И продолжаю эти

рисунки, эту безумную графику, эти черные птицы на телеграфных проводах, эти жирные

точки-ноты на тонких линейках, эти буквы, эти слова, эти сентенции. Я не расстрелян, не

измучен, не умираю, но и не сдаюсь (просто вид сладких облаков разрывает мое сердце, а

в остальном все в порядке), я просто продолжаю – непонятно зачем, с какой целью и где

конечный пункт, о, я мечтал бы стать погибшим героем.

Как я любил героев с перерезанным горлом, отвергнутых и промокших под дождем

(гром и молния, и побольше всего театрального), так и восхищался теми, кто говорил под

запись свои последние слова числа этак восьмого мая одного всем известного года…