Верка тыкает мне локтем в бок.

– До свадьбы заживёт, - беспечно отзывается Ира.

– С кем из этих троих? - спрашивает Лера.

На этот раз локоть Веры прилетает в бок ей.

Ирка смеётся, но её хриплый смех тут же обрывается.

– Чёрт, спина, - сипит она.

Ирка - везунчик, если в данной ситуации это слово

вообще применимо. Она отделалась лёгким сотрясением,

ушибами и ссадинами. А вот Андрей сломал ногу.

Мы сидим у Иры часок, а потом собираемся по

домам.

Когда я возвращаюсь, мама тут же строго спрашивает:

– Ты где была?

– Ирка на мотоцикле разбилась. Я в больницу ездила,

– говорю я и снимаю кеды.

– С ней всё хорошо? - обеспокоенно спрашивает мама.

– Да что с ней сделается. Пара ушибов и сотрясение.

Ирка, зараза, живучая, как собака.

Мама с большим неодобрением смотрит на меня, а я

пожимаю плечами, мол, это же правда.

– Ладно, пойдём поедим, - говорит.

Мы сидим за столом, едим, и я всё-таки решаюсь

спросить:

– Мам, а что там у тебя с отцом Макса?

– Хорошо всё, - пожимает плечами она.

– Вы знакомы… сколько? Три месяца?

– Четыре.

– Вот. И что у вас?

Мама тепло улыбается.

– Хорошо всё у нас. И я бы тебе советовала в это

не лезть.

– Ну, секрет, так секрет.

Дальше мы сидим молча, наслаждаясь уютной тишиной.

Мне комфортно и спокойно. Я знаю, что мне ни с кем

и никогда не будет так хорошо, как с моей замечательной,

всепонимающей мамой.

Это был последний день, когда я видела Леру. Тогда

был июнь, все экзамены сданы и она уехала. Никому

ничего не сказав, не попрощавшись. Только прислала нам

троим SMS-ки: «Не скучайте, сучки». Конечно же, мне

было грустно, я сожалела. Но что такое моё сожаление

по сравнению с огромным всепоглощающим чувством

облегчения? Всё, наконец-таки, встало на свои места,

вернулось на круги своя, и я не могла этому не

радоваться. Если бы я знала, как сильно ошибалась…

Шестьдесят три

Утро первого сентября встретило меня прижжённой

утюгом блузкой, пролитым кофе, порванным шнурком

кеда и, наконец, маминым истеричным:

– Опоздаешь ведь, Энни!

Сама знаю. Быстро скидываю кеды, напяливаю балетки.

Они жмут и натирают, за что опять же спасибо маме,

купившей это адское творение без меня.

Поворачиваюсь к зеркалу и застываю. Вроде всё так

же, но что-то изменилось. Волосы всё такого же неприятно

землистого оттенка, глаза бесцветные, безжизненные, под

ними серо-коричневые круги, слишком тёмные, чтобы я

могла их замазать, губы изодранные, иссушенные, бледные,

кожа тоже бледная. Но эта не та фарфоровая

аристократическая матовая белоснежность. Это неприятная, с

едва заметным сероватым оттенком, мертвенная бледность.

Господи Боже мой, ну и лицо.

Мешковатые чёрные брюки, свободная белая блузка,

застёгнутая на все пуговицы под самое горло, и пучок

на голове дополняют картину. Аня нынче просто писаная

красавица.

В коридор выходит мама, идеально красивая, одетая

с иголочки. Я фыркаю. Может, меня в роддоме подменили.

– Чего стоишь, Энни? - восклицает она. - Опоздаешь.

Я киваю, взваливаю на плечо тёмно-серую джинсовую

сумку. Мама тепло улыбается и говорит то, что говорила

каждый год первого сентября на протяжении десяти лет:

– Всё, любовь моя, иди.

Я вновь киваю, открываю дверь и выхожу, вовремя

вспомнив, что надо прикрыть её тихо и аккуратно, а

не шандарахнуть, как обычно, потому что мама этого

терпеть не может.

Когда я подхожу к зданию, линейка уже вовсю

идёт. Наши стоят в самом конце. Подхожу к Вере с

Ирой. Они молча оглядывают меня с ног до головы и

в один голос произносят:

– Ужас.

Я киваю.

Мы стоим на линейке ещё минут десять, затем

расходимся по классам.

Далее начинается привычная программа, Арина

Викторовна что-то рассказывает о предстоящем годе и