свою непреклонность, они надеялись, что польские жолнеры, по обычному своеволию,

соскучив неудачами и продолжительностью осады, начнут уходить из войска, а между

тем сами ожидали сильного подкрепления, которое должен был привести к ним по

Днепру Филоненко. Гуня ободрял их своею смелостью и распорядительностью: он не

прятался сзади, шел впереди, и однажды польный гетман во время вылазки приказал

направить на него выстрелы из трех пушек; но вместо козацкого гетмана был убит

козак, который нес перед ним бунчук. Б отплату, на другой день, Гуня, приметив

польного гетмана, выстрелил в него, но попал в коня. С каждым днем возрастало

воинственное ожесточение с обеих сторон. Поляки построили высокую батарею, с

которой молено было бы доставать до средины обоза; но, по совету Гуни, 22-го июля

ночью молодцы выскочили из своего обоза, прокрались к шанцам, вмешались в толпу

реестро-

105

вых Козаков, узнали военный сигнал, розданный в тот день по войску, и передали

его своему предводителю. Тогда толпа Козаков вышла из обоза и подошла к батарее.

Отряженные на батарею окликают их. Они произносят сигнал. Думая, что это

реестровые козаки, посланные за языком, поляки спрашивают: «есть язык?»—«И не

один!» отвечают козакп, и вслед затем они бросаются на батарею, умерщвляют

несколько десятков человек, овладевают батареею, принимаются ее портить и

заклепывать пушки. Но тревога быстро распространилась по лагерю и со всех сторон с

криками бежали воины к батарее; козаки должны были уходить.

Еще после того продолжались несколько времени однообразные схватки. Полякам,

как и козакам, с каждым днем становилось тяжелее. Жолнеры роптали на гетмана.

«Что-ж это?—кричали они:—мы будем верно здесь зимовать и основывать колонию на

Днепре?» Они стали убегать. Козаки также терпели голод. «Прийде тут не спиваты, а

виты, як собаци; хлиба нема, борошна. мало, тильки вода, та трохи шкапыны»

(лошадиного мяса), говорит польский дневник, изображая ропот Козаков их языком.

Они ждали к себе на помощь свежих войск с полковником Филоненком, но Филоненка

не было как не было, а другой отряд, шедший к ним под предводительством

киевлянина Саввы, был разбит и предводитель взят в плен. Русские еще раз решились

вступить в переговоры. В последний день июля Гуня написал письмо к польному

гетману, изъявлял желание примириться и снова просил не доверять реестровым

козакам, которых называл «недовирками». Гетман послал к ним офицеров для

переговоров. («Пусть,—говорили им русские,—коронное войско не вносит нам нового

порядка, который учрежден последней конституцией; пусть козаки останутся при

своих прежних правах, а мы не хотим принимать назначенного над нами коммиссара».

«Постановление сейма,—возражали им,—твердыня нрав ваших и свободы.

Коммиссары будут охранять вас от своевольства черни и произвола жолнеров. Вы

откроете себе двери ко всякой милости короля и Речи-Посполитой».

«Посланцы,—замечает дневник,—говорили пространно и красноречиво, но

увидели, что сказка глухому сказывалась».

После продолжительных прений, 2-го августа, Гуня написал польному гетману

новое письмо, в котором изъявлял желание отдаться на волю короля.

«Сжалься, вельможный милостивый пан,—писал он,—оставь нас в целости, пока

послы наши не возвратятся от его милости короля, нашего милостивого господина.

Тогда уже мы не только коммиссару, но хлопцу будем повиноваться и уважать его, если

узнаем, что такова воля его величества, которой не станем противиться. А теперь

просим покорно: не мучь нас, добродей!»

С беспредельным уважением к особе короля-венценосца русские вообще соединяли

ненависть к сеймовому правлению и хотели, чтоб воля короля была выше сейма. Такое

направление, разумеется, было противно польскому дворянству, которое тогда более,

чем прежде, старалось ограничить власть короля.

В тот же самый день козаки узнали, что давно ожидаемый Филоненко, наконец,

приближается, но, к несчастию их, и поляки тогда же узнали о том же. Польный гетман