Мать заплакала.

– Да что ты, ей богу!
– отец недовольно нахмурился.
– Нормальный парень. И все у него нормально. Спасибо ска-зать нужно за то, что природа одарила его такими способ-ностями. У него же, Павел, феноменальная память. Он страницу любой книжки может повторить за тобой без еди-ной ошибки.

– Чудно!
– повторил дядя Павел и внимательно погля-дел на меня.

Я сосредоточенно ковырял вилкой картошку и облег-ченно вздохнул, когда мать неожиданно вернулась к недос-казанному и наболевшему.

– Полгода известий никаких не было. И писем нет и похоронки нет. А приехал худой, в чем только душа держа-лась. Он и сейчас-то худой, а тогда чуть толкни и упадет. Тут чирьи по всему телу пошли. Избавились от чирьев, за-снул. Дeнь спит, ночь спит и утром не просыпается. Я бу-дить, а он не дышит. Ну что есть мертвец. Вот так иногда и Вовка. Чего и боюсь. Может, проснется, а может, нет.

Отец молчал, только брови сошлись на переносице, обозначив три вертикальные складки на лбу, а пальцы нервно выбивали дробь по столу.

– Перепугалась я, Пашенька, до смерти. Вызвала вра-ча, а врач и говорит: "Это летаргический сон. Может быть, несколько суток проспит, а может быть, и месяцев. И ни в коем случае не пытайтесь будить. А мы будем следить, под-держивать глюкозой. Глянул на меня, а я сама как мертвец. Как заругается он. Да вы, говорит, себя-то пожалейте. Раз-ве, говорит, можно так. Ничего же страшного не случилось. Сильное нервное истощение. Все обойдется. Ему укол сде-лал, да и мне заодно.

Павел, не перебивая, слушал и с невольным любопыт-ством поглядывал на отца. Тот чувствовал себя неловко и, наконец, недовольно бросил матери:

– Ну ладно, хватит об этом. Кому про чужие болячки слушать интересно? У каждого своих полно.

– Погоди, погоди, Тимофеич!
– остановил отца дядя Павел.- И что же потом?- спросил он мать.

– Да что? Проснулся через три дня. Не знаю, то ли Вовка, - он же не отходил от отца, все гладил его. А может сам по себе проснулся, - устало проговорила мать.

– Шура, сходи в магазин, принеси еще поллитровочку. Что нам, мужикам, одна? Не каждый день родственники с войны приходят, - попросил отец.

Мать замялась и как-то виновато взглянула на Павла. Я понял, что ей стыдно сказать при брате, что у неё осталось денег в обрез до отцовой получки. Но она встала и пошла в их с отцом комнату к шифоньеру, где под бельем хранила завернутые в ситцевую косынку деньги. Дядя Павел достал из кармана гимнастерки две новенькие сотни и хотел от-дать матери, но отец отвел его руку:

– Ты спрячь свои деньги. Еще успеешь потратить. У нас пока есть, а там посмотрим.

Дядя Павел заупрямился, и мать при молчаливом со-гласии отца деньги взяла.

Мать ушла. Вслед за ней встала из-за стола бабушка, собрала грязную посуду и унесла на кухню. Олька выпорх-нула следом, а я с живым интересом слушал разговор отца с дядей Павлом.

– Сам-то ты как? Ничего ж еще не рассказал,- спросил отец.

– Да я писал, - уклончиво ответил дядя Павел.

– Ну, письма - это одно, а жизнь - другое. Как-никак, пол-Европы прошагал, до самого Берлина дошел. Как там Европа-то?

– Европа как Европа. Что с ней, с Европой сделается? Много чудного, конечно... а народ ихний хороший. Их запу-гали коммунистами и потому нас встречали с опаской, не-доверчиво, а потом разобрались, ничего. Видят, что мы не зверствуем, как фашисты, никого не трогаем, детишек под-кармливаем...

– Русский народ отходчив,- подтвердил отец.

– Отходчив-то, отходчив, да всякой доброте есть пре-дел,- возразил Павел.
– Что делал немец с нашими людьми! Насмотрелись, век не забыть. И детишкам и внукам пере-дам. Кто видел, тот не забудет... Стариков, детей расстрели-вали, над женщинами измывались, целые деревни жгли. Мы по Белоруссии шли, так волосы дыбом вставали. А про концлагеря знаешь?

– Слыхал, много писали,- отозвался отец.

– В Польше один такой освобождать пришлось, Май-данек, недалеко от Люблина. Камеры специальные приду-мали, людей газом удушали. Нас встретили не люди, а по-лумертвецы, кожей обтянутые кости... Многие, особенно те, у кого родных замучили, люто немцев ненавидели. Тогда, перед вступлением в Германию приказ Жукова вышел об отношении к мирному населению и о мародерстве. Приказ и сдерживал. А то расстрел, без всякого трибунала...

Дядя Павел замолчал. Отец положил на стол вилку, которую крутил в руках, пока говорил дядя Павел, и задум-чиво сказал, словно отвечал на свою мысль:

– Проводили здесь у нас по городу колонну пленных немцев, тех самых, которые нашу землю топтали, города жгли, а женщины смотрели на них с сочувствием. Какая-то старушка выскочила из толпы, подбежала к колонне и ста-ла раздавать сухари.

– Я бы этой старушке всыпал по первое число,- зло сказал дядя Павел.
– Нашла, кого жалеть. Небось при фа-шистах подолом пыль перед ними мела.