– Не скажи. Вон мать говорит, что у нее двое сыновей с войны не вернулись. Просто русский человек по природе добр и отходчив. Доброта у него в душе заложена.

– Добр-то добр. А как быть, когда войне, считай, конец, а в тебя, сволочи, из-за угла палят. Сколько, нашего брата в последние дни полегло!

Дядя Павел надолго замолчал. Отец тоже ушел в себя, и установилась какая-то неприятная, напряженная тишина. Первым очнулся Дядя Павел:

– А ты, Тимофеич, стало быть, в Персии был?

– В Иране. С 1935 года Персия Ираном называется,- поправил отец.
– Я был в Тегеране, в группе Советских войск.

– В Тегеране проходила конференция трех держав. Нам политрук рассказывал. Товарища Сталина видел?

– Ну, меня уж к тому времени там не было. Конферен-ция в ноябре сорок третьего проходила. Так что, не дове-лось.

– А что за народ персидский? За нас он или нет?

– Да как тебе сказать? За нас или не за нас. Они про нас мало что знают. Девяносто процентов неграмотных, само-сознание у людей низкое. Хотя в 1905 году там тоже своя революция была. Правда, это ничем не кончилось, револю-цию подавили... В Иране очень малочисленный рабочий класс.

– А так они, наверное, все же за нас,- подумав, сказал отец.
– Народ там разный. Коренные жители, персы, со-ставляют лишь половину населения. Много иранских азер-байджанцев, курдов. Есть ещё луры, арабы, теймуры, турк-мены и много других национальностей. Но народ там, ска-жу тебе, доведен до такой нищеты, что дальше некуда. Дети шести-семи лет работают как взрослые по 13 - 14 часов в су-тки. Делают ковры. Стоит выйти на улицу, как на тебя на-брасываются, чуть не на части рвут: "Хуб, хуб, бедухин". Дай, значит, денег, господин. Но нам категорически запре-тили подавать. Жалко их, первое время никак не мог при-выкнуть. А что делать? Всех ведь не оделишь... Многие даже не могут себе жены купить.

– Как купить?
– удивился дядя Павел.

– Ну, как у нас в некоторых среднеазиатских республи-ках было? Нужно заплатить калым, то есть, фактически ку-пить жену. Так вот, самые нищие живут с ослицами.

– Ну, ты наговоришь, Тимофеич. Как это с ослицами жить можно?
– Дядя Павел невольно покраснел, и глаза его расширились от изумления.

Глаза отца улыбались, и непонятно было, всерьез он говорил это или шутил.

– Чудно!
– в который раз повторил дядя Павел, покачав головой.
– Чего только на свете не бывает!

– А в магазинах драли с нас втридорога. С англичан одну цену просят, а с нас дерут. Дело в том, что наше ко-мандование строго-настрого запретило торговаться. Вскоре, правда, для нас советские магазины открыли.

Дядя Павел вдруг зашелся в кашле. Кашель давил его, гнул к полу. Дядя Павел тер грудь ладонью, словно разди-рал её, и никак не мог остановить приступ. Он достал из кармана галифе кисет с махоркой и, сложенную в несколь-ко раз до маленьких, папиросного размера, квадратиков, газету; дрожащими руками, рассыпая табак от судорожных конвульсий тела, скрутил цигарку и закурил. Кашель по-степенно отпустил.

– Ты последний раз писал из госпиталя, ранен был. Тяжело?
– спросил отец, сочувствуя.

– Да, осколком в грудь в битве за Правобережную Ук-раину. Корсунь-Шевченковская операция, может, слышал? Три осколка вынули, а один в лёгких остался. Своих дого-нял уже, когда вышли к Висле, в Польшу вступили.

– Может курить не надо?
– посоветовал отец.

– Закурю, вроде легче становится, проходит.

Отец встал и прошелся по комнате. Пришла мать. По-ставила водку на стол и пошла на кухню. Вскоре они с ба-бушкой принесли чистые тарелки, вилки. Снова сели за стол. Отец налил дяде Павлу, себе и матери.

– Погоди, Тимофеич, я совсем забыл,- остановил дядя Павел отца, когда тот взял стакан с водкой.- Я же всем гос-тинцы привез. Ну-ка, сестренка, где там мой чемодан? Неси сюда.

Мать принесла чемодан. Дядя Павел присел на кор-точки, расстегнул ремни, открыл замки, откинул крышку и стал вытаскивать подарки. Бабушка получила пуховый пла-ток. Она, даже не разглядев его, прижала к груди и не могла вымолвить ни слова, а глаза её сияли, хотя в них стояли слезы.

Матери дядя Павел подарил черное бархатное платье, расшитое бисером, и черные замшевые туфли. Мать рас-цвела маковым цветом. Она приложила платье к себе, оно доставало до пола.

– Ну, куда я в нем?
– прерывистым от волнения голо-сом проговорила мать.- Это только артистке в таком ходить.

– Ничего, сестренка, - уверил дядя Павел.
– Ты у нас не хуже другой артистки.

Отцу дядя Павел преподнес опасную бритву и зажи-галку.

– Зеленгеновская сталь,- довольно отметил отец, раз-глядывая лезвие.- А это.. гляди-ка, во Европа!

Отец со смешком отдал зажигалку матери. На зажи-галке была наклеена обнаженная женщина. Она стояла в вольной позе, отставив бедро в сторону, подперев его рукой и подмигивая одним глазом.