Что-то бормочу в оправдание. Глаза Пети начинают улыбаться. И не оттого, что знал, куда уходил

Романенко, Петя тоже не знал, а оттого, что Роман взялся и за меня.

— Эх вы! Котята слепые, не видели «юнкерса». Ушел в облака, не успел я его...

И Роман зашагал на КП.

— Не обижайся на него, — с восхищением глядя вслед командиру, успокаивает Петя, — он

справедлив.

— А я и не обижаюсь...

Техники быстро заменили на самолете Петра пулеметы «шкасы», и мы полетели к Кашире. Внизу

такие же немецкие колонны. Идут, идут на север. Откуда их столько?

После третьего вылета на штурмовку к самолетам подъехали Николаев и командир дивизии.

— Вот орел! Перешел фронт, сегодня вылетел после месячного перерыва и выполнил три боевых,

— доложил командиру дивизии Николаев.

Пожали мне руку и уехали. Очень было хорошо на душе. Хоть немного, но сумел отомстить

фашистам за свой первый неудачный вылет, за подбитый «мигарек», за Гришу Барабаша.

Вечером Петя рассказал о Коробкове, о вылете, в котором тот сбил «мессера». Он, оказывается,

знал уже все подробности.

А было так. Погода над аэродромом скверная, и на сопровождение «пешек» (Пе-2) вылетели

лучшие наши летчики: Романенко, Чуфаров, Коробков. За линией фронта погода улучшилась, набрали

высоту.

«Пешки» отбомбились, но на обратном пути появились немецкие истребители.

Романенко подал сигнал Коробкову: «Связать противника боем».

Миша резко разворачивается. После первой же очереди «мессер» падает. Но три фашиста

появляются в хвосте отставшего Коробкова. Горючего мало, чужая территория. Спасло отвесное

пикирование почти до самой земли. «Мессеры» отставали на пикировании. Но уже потом, если они не

теряли «мига» на пикировании, — держись. Полное преимущество на их стороне. Это был очень

рискованный прием, но Мише ничего другого не оставалось. «Мессеры» потеряли Коробкова, а может,

подумали, что сбит.

Скорость огромная, консоли вибрируют, антенна ходуном ходит, но держится «миг», не

рассыпается. От резкого вывода в глазах темно. На выводе самолет зацепил за верхушки деревьев. Но

Миша Коробков обстрелял на марше еще одну колонну и вернулся назад, когда его уже не ждали. Палки,

ветки вытащили из плоскости в радиатора, залатали отверстия в планере самолета — в снова в бой...

После трудных полетов мы с наслаждением отдыхали. В большой избе несколько коек. Вернигора

рассказывает, Петя Токарев слушает, улыбается. Стеснительный этот Петя. Вылетов больше, чем у

Вернигоры, замечаний никаких, но всегда молчит, словно ученик.

Зашел Шведов, такой же худой, как и прежде. Морщинки у глаз те же, но тогда они придавали

глазам хитрое, веселое с лукавинкой выражение. Сейчас же говорили об усталости, тревожных

раздумьях. И впрямь есть над чем подумать.

— Тяжело, ребята, тяжело, — начал комиссар без всяких предисловий. — Фашисты бросили и

танки, и мотопехоту. Но все-таки не те стали гитлеровцы — слабее, немного нам поднажать, и конец их

наступлению. А пока плохо мы воюем, плохо. Злости нет, умения не хватает.

И мы не обижаемся на Шведова. Сами знаем, что плохо воюем. Немец-то все продвигается.

Утром на КП командир полка кратко доложил обстановку. Фашистские войска продвигались к

Калинину и Туле. Всюду танки! Танки клещами охватывали Москву.

Рассвело. Идем с Петей Токаревым к самолетам: посмотреть, как там чувствуют себя наши

механики.

Мой механик Хатамов подсвечивал фонариком, а кто-то в это время возился в моторе. Это Крюков:

инженер по вооружению. Он сам всегда проверяет пулеметы. Бросил: «Норма!» — и пошел дальше.

— Ну как, Миша, дела? — спросил я механика.

— Хорошо, машина в порядке.

Под глазами у Хатамова синие наплывы. Он помогал Барсукову, у того не ладилось с тормозами.

Спрашиваю: «Сколько спал?»

— О! Много! Зимой легче найти время поспать, отдохну, когда летать будете.

Барсуков тоже сержант — механик Токарева. Его машина рядом, метрах в двадцати. Там Петя

Токарев, он осматривает самолет. Дружба дружбой, а служба службой. Закон в авиации жесткий: техник

готовит самолет, а осматривает, и принимает его летчик.