недисциплинированности?

Мне неоднократно приходилось наблюдать, как неоправданный риск, а тем более плохая

исполнительность ставили летчика на грань катастрофы. Если вовремя не принять нужных мер,

нарушители прослывут «смелыми», у них даже могут появиться последователи. Тогда вести борьбу с

нарушениями станет особенно трудно.

«Нет, нет, нарушения должны ликвидироваться в самом зародыше, только тогда отведешь беду», —

думая об этом, я снова вспоминаю Зуба и Денисенко.

— Как чувствует себя Денисенко? — спрашиваю я летчиков.

— Переживает, ни с кем не разговаривает.

— Так что же, он считает себя правым?

— Нет, он понимает, в чем ошибка, но это так для него неожиданно! Ведь никогда раньше у него

не было нарушений.

— А почему он убрал шасси так низко?

— Спешил догнать ведущего.

Это успокаивало. Очевидно, ошибка Денисенко случайная. Хотел сделать лучше: не отстать от

ведущего, быстрее набрать скорость. Чувство, знакомое каждому пилоту. Но говорить об этом молодым

офицерам сейчас было бы неправильно. Следовало обострить их непримиримость к ошибке товарища, и

я говорю:

— Если все будут так пристраиваться к ведущему, то за один вылет мы побьем половину

самолетов. Грубое, исключительно тяжелое нарушение.

И тут я встретил удивленный взгляд Судкова. Нет, не дошли до него мои слова. Нужно показать

опасность допущенной ошибки. Пытаюсь объяснить.

— Может ли летчик быть сразу уверен, что самолет летит, а не отделился от полосы раньше

времени из-за мелкой неровности? Может ли он быть уверен в том, что сам процесс уборки шасси —

постановка рычага вверх — не приведет к изменению угла атаки самолета? А ведь если это случится, то

машина на огромной скорости коснется полосы, но уже без шасси...

Летчики молчат: с одной стороны, они жалеют своего товарища: ведь полет пары оценивается по

времени сбора, а Денисенко хотел его сократить; с другой — они поняли всю безответственность

совершенного поступка.

Летчики в душе осудили Денисенко. А что они думают о самовольстве Зуба? Это очень важно, и я

продолжаю разговор.

— Хорошо, Денисенко, очевидно, понял цену своего нарушения. Но Зуб-то ушел в город! Значит,

на него отстранение от полетов не подействовало?

— Нет, нет! Он тоже переживает. И ушел ненадолго, — горячо заступился за друга Белов.

— Что же, ему легче без коллектива, без друзей?

— Да! Он же... очень самолюбив. Шел все время впереди, и вот...

Действительно, техника пилотирования у Зуба отличная. Но эти два срыва...

Заступился за него только Белов. Нестерцев и Судков молчали. Возможно, они и не соглашались с

Беловым. Белов, словно чувствуя, что он один, еще взволнованней оправдывал друга.

— Вы знаете, он сделал несколько заходов для стрельбы по наземным целям, но попаданий

оказалось мало. И он решил...

В порыве защиты Зуба Белов покривил душой, и его пришлось одернуть.

— Неправда! В двух заходах он выполнил стрельбу на оценку «хорошо».

Перед правдой пришлось отступить.

— Но он хотел на «отлично»!

Нестерцев уточнил:

— И не только на «отлично». Зуб обещал летчикам уложить в мишень пять снарядов сверх высшей

оценки.

Эти слова поразили Белова словно гром, и он укоризненно посмотрел в сторону товарища: зачем

выдавать? Пришлось снова вмешаться в разговор.

— Вы напрасно, Белов, не договариваете. Если известна причина предпосылки к летному

происшествию, то последующие нарушения можно легко предупредить, если же скрывать — неизбежна

аварийность.

И я рассказал летчикам историю, которая в свое время глубоко меня поразила и запомнилась на

всю жизнь. Поведал ее нам на фронте командир полка Георгий Черепанов.

История такова. Два летчика влюбились в одну девушку. Дом, где она жила, стоял в нескольких

километрах от аэродрома. И когда бы друзья ни возвращались с задания, у них всегда находилось время

пройти бреющим над заветной крышей.

Однажды они стали по очереди пикировать на дом. Девушка махала летчикам. Но в одном из