Передав по радио обстановку на командный пункт, Покрышкин ринулся в бой. Горит один, второй

бомбардировщик. В группе врага переполох: бомбы сыплются на свои войска. Истребители прикрытия

тоже растерялись, они не могут понять, в чем дело.

Но когда бомбардировщики стали поворачивать вспять, появилось еще несколько больших групп

Ю-88, Хе-111 — всего до шестидесяти самолетов.

Покрышкин снова устремляется в атаку. Трассы от пуль и снарядов вражеских бомбардировщиков

направлены на четверку отважных советских истребителей. Они образуют огненную сеть. Трудно

пробиться к вражеским машинам через такую завесу. Но долг превыше всего. Покрышкину поставлена

задача — не пропустить самолеты врага, и он ее выполняет.

Сознание высокого воинского долга — вот что руководило в бою действиями прославленного

летчика.

Кроме того, он был уверен, что с минуты на минуту подоспеет помощь: ведь в готовности помер

один сидят эскадрильи, полки на многих аэродромах. И помощь пришла. В самый разгар боя, когда

вражеские летчики, несмотря на потери, считали, что они вот-вот достигнут цели, появилось несколько

групп краснозвездных истребителей. В этом воздушном сражении враг понес большие потери.

Массированный налет удалось отбить благодаря мужеству и отваге советских летчиков.

Так было в бою. А разве в условиях боевой учебы нет места подвигам?

Майор Сухонов напомнил молодым офицерам, как спас дорогостоящую опытную машину летчик-

испытатель Казаков, каким прекрасным выглядит поступок техника Жолудева, вынесшего своего

командира из горящего самолета, какое мужество потребовалось первым в мире космонавтам.

— Уж таков советский человек: когда дело коснется интересов Родины, партии, нашего народа, он

способен на любой подвиг.

Потом Сухонов перешел к анализу поступка Судкова.

— Тот, кто не видит в нем элементов мужества, внутренней собранности и дисциплины, глубоко

ошибается. И риск летчика совершенно оправдан.

Я смотрел, как воспринимают офицеры слова замполита. Они с большим вниманием прослушали

рассказ о подвиге Покрышкина и случаи из мирных будней. Однако, когда речь зашла о делах нашего

полка, «ошибающиеся» начали переглядываться. Среди них оказался и Владимир Зуб.

Замполит продолжал:

— Мы не можем оценивать морально-боевые качества летчика и техника стоимостью поломанной

консоли или разбитой машины. Для нас важно одно: офицер предупредил аварию или поломку — за это

ему всенародное спасибо.

Мы все сказали спасибо и Судкову, который оказался находчивее других и подавил в себе страх,

спасая самолет.

Зуб посмотрел на Хваткина. Ему не хотелось относить себя к числу «других», и потому последние

слова Сухонова он встретил с нескрываемой иронией. «Заметь я первый, — так и хотелось крикнуть Зубу,

— да я б один остановил самолет». Это уж бахвальство. Но оно еще живет в молодом офицере, и никак

его не скрыть.

После выступления Сухонова первым попросил слово Нестерцев.

— Конечно, каждый, кто пришел в армию, мечтает о подвиге. Но где и когда он его совершит — не

знает. Поэтому к подвигу нужно быть готовым всегда.

За эти слова Нестерцева можно было похвалить. Но затем он стал принижать роль дисциплины в

свершении подвига.

— Так что же, по-вашему, получается, — перебил его Туркин, — что на подвиг в равной мере

способен и самый отъявленный разгильдяй, и самый дисциплинированный воин? Нет уж, извините.

Самоотверженный поступок неорганизованного человека — это случайность. Зато собранный,

дисциплинированный воин всегда готов к подвигу.

Я поддержал Туркина:

— Мне пришлось воевать в одном полку с летчиком Шурыгиным. Летал он прилично, однако имел

дисциплинарные проступки. Однажды прилетел с задания и произвел посадку с убранными шасси.

Шурыгин не выполнил требований инструкции летчику, и его судил военный трибунал. Законы войны

суровы, но летчика все же оставили в полку. Он продолжал летать с нами, хотя долго не мог открыть

боевого счета: мешала небрежность, неорганизованность. Потом Шурыгин сумел преодолеть в себе этот