порок. Он сбил несколько фашистских самолетов, и судимость с него была снята.

Впоследствии он совершил подвиг. В одном из боев в районе Сычевки Шурыгин поджег

фашистский самолет, но сам был подбит и приземлился в тылу врага. Утром избу, где он нашел убежище,

окружили враги. Из пистолета Шурыгин убил нескольких фашистов. Когда дом подожгли, летчик

застрелился. Он предпочел смерть фашистскому плену. Об этом позже рассказали нам партизаны.

Вслед за Туркиным в беседу вступили и другие летчики. «Непримиримые» не унимались.

— Чкалов был великим летчиком, но тоже допускал нарушения правил полетов.

— Он под мостом на Неве пролетал.

— Нет, для смелости дисциплина не так уж важна.

В репликах Зуба и Хваткина не чувствовалось прежней уверенности. Однако они, имея в виду свои

дисциплинарные проступки, не хотят оставаться за бортом жизни смелых и умелых.

Хорошие, но еще наивные ребята. Конечно, будет случай — они не пропустят его, ради большого

дела не пожалеют ни сил, ни энергии, ни даже жизни. И разве не в этом основа проявления сознательной

дисциплины? Конечно, в этом. Однако сейчас им очень нужно внушить, что даже маленькое нарушение

установленных правил ведет к большим происшествиям на земле и в воздухе.

Очень хорошо выступил Белов.

— Мне кажется, — сказал он, — что нам теперь должно быть стыдно, когда нас упрекают в плохой

дисциплине. Мы уже давно не дети. И просто неудобно, если командир водит нас за ручку, словно

первоклассников.

Зуб ерзал на стуле, чувствуя, что слова друга бьют прежде всего по нему. А Белов продолжал:

— Есть такое хорошее, емкое слово: самодисциплина. Кто с ним еще не знаком, давно пора

познакомиться. Оно хорошо тем, что обязывает самого, по велению собственного сердца, строго

выполнять все писаные и неписаные законы.

Оно мне очень нравится и потому, что обязывает всегда быть подтянутым, требовательным к себе в

большом и в малом. А в трудную минуту помогает побороть страх и сделать все так, как нужно для

лучшего выполнения задания, приказа командира.

Оно должно быть нами любимо и потому, что отвечает требованиям советской воинской

дисциплины, основанной на сознательном исполнении воинского долга.

Хорошо говорит Белов. Но слова не его. Где-то вычитал. Ну что ж, и это хорошо. С тех пор как

стал комсоргом эскадрильи, много читает. Это помогает и ему и Зубу разобраться в прежних грехах,

правильно оценить свое поведение в коллективе.

После Белова выступают еще несколько летчиков. Интересная тема разговора захватила всех:

спорят, с жаром доказывают свою правоту. Но теперь уже никто не отрицает необходимости строгой

дисциплины в любом деле. Видимо, слова товарищей оказались достаточно убедительными. Мне

остается подвести итог.

— Очень верно сказал Белов о самодисциплине. По существу, он выразил то самое сокровенное,

что таится в сердце каждого из нас. Только один более требователен к себе, и это сокровенное уже стало

законом его жизни, а другой все еще считает себя мальчишкой и не дает отчета своим поступкам. Но ведь

пора бы, друзья, давно пора стать самостоятельными людьми.

Смотрю на Зуба. Он на меня. Смотрит не моргая. В глазах решимость. Наверно, и до него дошли

проникновенные слова. Дойдут... если не сегодня, то завтра обязательно дойдут.

Мне хочется высказанные в беседе положения продемонстрировать на практике нашей работы. И я

продолжаю:

— Самодисциплина летчику особенно нужна. Ему часто приходится летать одному. Кто судья его

поступкам в зоне или на маршруте? Только собственная совесть. Конечно, я, как командир, с него

спрошу, так или не так он выполнил поставленную задачу. Но я не видел, как он ее выполнял, и верю на

слово. Это правильно. И слова и дела летчиков должны быть едины. Тогда успех обеспечен. И командир

всегда будет уверен в своих питомцах.

А от дисциплины, как говорится, до подвига — один шаг. Примеров тому бесчисленное

множество.

Беседа затянулась. Но никто из летчиков и не помышлял быстрее уйти. Чувствовалось по всему,

как растет и созревает крепкий боевой коллектив, проникнутый единой волей, общими стремлениями.