машины. Из нее вышел виновник их дежурства — полковой врач. Он примирительно и с сочувствием

посмотрел на летчиков. Хотел остановиться, но заметил хмурые лица и зашагал на СКП.

А летчики подумали: «Наверное, будет доказывать свою правоту в отношении Лопыря. У него

утром давление было выше обычного, и врач подумал, не отстранить ли его от полетов. Только после

замечания Баркова: «А не много ли — троих за один день?» — он согласился: пусть летает. Но, пожалуй,

доктор был все-таки прав. Возможно, именно из-за состояния здоровья летчик забыл выпустить

закрылки.

Чего греха таить — не всегда бывают довольны летчики медицинским осмотром перед полетом.

Иногда ворчат на строгость полкового врача. Но сами-то понимают, что нет более верного и

принципиального помощника у командира в борьбе за безопасность полетов, чем скромный, знающий

свое дело полковой врач. Он вовремя подскажет максимальную нагрузку, выявит всех, кто чувствует себя

плохо. А то ведь летчики часто из-за ложного стыда не говорят о плохом самочувствии и продолжают

полеты в состоянии, которое может привести к летному происшествию.

А ведь предпосылок к летным происшествиям могло и не быть, если бы летчики честно перед

полетом признавались: «Я лететь не могу. Сегодня плохо себя чувствую». Но, к сожалению, такие случаи

редки, и за здоровье, безопасность летчика борется не сам летчик, а врач, иногда с трудом доказывая

офицеру, что он нездоров и летать не может.

Вот доктор уже спускается по лесенке СКП и с явным желанием помириться подходит к

Владимиру и Александру.

— Нас-то можно бы и не отстранять, давление же нормальное, — доносится обиженный голос

Зуба.

— Мы теперь здорово отстанем, — вторит другу Белов.

— Ничего, не обижайтесь, — улыбается врач летчикам, — режим есть режим. Потом когда-нибудь

сами благодарить будете.

И чувствуется, что летчики уже не обижаются на врача. Они тут же договорились об игре в

шахматы. Хорошо, когда между людьми есть взаимопонимание. Без этого трудно, очень трудно служить,

а еще труднее летать и руководить полетами.

Вот о каком случае мне хочется рассказать, пользуясь правом руководителя полетов.

Это было в соседнем полку во время ночных полетов. Неожиданно по всему району резко

понизилась облачность. Запасные аэродромы оказались закрытыми и не принимали. В воздухе осталось

несколько самолетов. Что делать?

Чтобы успешно справиться с посадкой, летчики должны пройти дальнюю приводную

радиостанцию на высоте не триста, а двести метров.

Ночь. Темнота. Огни взлетно-посадочной полосы отражаются в нависших облаках. Вспыхивают

посадочные прожекторы. Один за другим садятся самолеты. Все идет нормально.

Но вот заходит на посадку капитан Бирюков. У него такая особенность: реагирует на команды с

замедлением. Ему нужно больше времени, чем другим, чтобы понять и выполнить приказ.

За облаками Бирюков развернул самолет по стрелке автоматического компаса на приводную

радиостанцию и передал:

— На посадочном.

Чувствуется по голосу, что летчик волнуется. Да и как jne не волноваться! За облаками луна,

отличная видимость. Четко вырисовывается линия горизонта. Но стоило только самолету войти в облака,

как вокруг кабины сразу все потемнело. Где небо, где земля, различить невозможно.

Волнуется не только летчик, но и весь расчет командного пункта. Стартовый наряд тоже не

спокоен. Но этого летчик не должен чувствовать.

Бирюков передает на СКП:

— На «безопасной», облака вниз не пробил. И получил ответ:

— Снижайтесь до двухсот метров.

— Вас понял. Прошел дальний. Полосы не вижу.

— Ваша высота?

— Триста.

Руководитель полетов возмущен. Отлично видны огни самолета, который по самой нижней кромке

облаков проносится над стартом. Стоило летчику чуть-чуть отжать ручку от себя, и он был бы под

облаками, где хорошая видимость, обеспечил бы нормальную посадку. Ох, этот Бирюков! Заучил, что в

облаках ниже трехсот метров снижаться запрещено, и сомневается в правильности команды. А может