пятницу...

Я шепотом поправил моряка:

– Ты, наверное, хотел сказать: "Робинзон и Пятница"?

Федорчук посмотрел на меня ясными детскими глазами.

– А разве я не так сказал? - слукавил он и, крякнув, продолжал

свой обход.

– Э, да тут, поглядите-ка, живая душа есть!
– И он вытащил из-под

плиты кошку. Поднял ее и повернул к себе перепачканной в золе

мордочкой.

– Принимай, хозяйка, гостей. Ну, учили тебя разговаривать?

Кошка слабо мяукнула.

– Ну, вот так...

Тут кошку перехватил с рук на руки Никифор. Стал гладить ее,

почесал ей за ухом. Та сразу развалилась у него на руках и громко

замурлыкала.

– Ишь ты, - осклабился матрос. - Гости не кормлены, а она сразу

же и песни петь. Обожди, хозяйка, с песнями, дай сперва людям

обсушиться.

– Возьмем ее, а? Будет жить у нас в поезде, - сказал Никифор,

присаживаясь с кошкой на кровать.

– Еще чего выдумал! - ответил матрос. - Да эта животина от

первого же выстрела так сиганет из вагона, что ее и снарядом не

догонишь. Пускай уж она при своем доме остается. Вышибем вот контру, и

хозяева сюда воротятся.

Матрос прыгал на одной ноге у порога, защемив другую ногу дверью

и стаскивая намокший сапог. Наконец сапог провалился куда-то в сени, а

матрос шлепнулся на пол.

Долговязый пулеметчик уже растапливал плиту, усердно поддувая

огонь. Он был у нас теперь и за кока. Сонливый парень, но под

начальством матроса куда каким проворным стал!

– Обожди слюни-то распускать, - сказал сопевшему коку Федорчук,

подвешивая над плитой свои сапоги для просушки. Потом, шлепая босыми

ногами, побежал в вагон и принес пучок орудийного пороху - каждая

пороховинка с лучинку. Этих лучинок он подсыпал в плиту, и огонь сразу

загудел, как от бензина.

Тут и все принялись за дело. Наш слесарь взял топор и стал

откупоривать банки с консервами. Малюга с ведром "Ст. Проскуров" пошел

по воду.

А свободных людей матрос усадил, под командой Панкратова, чистить

овощи: огород был под боком, тут же, при домике. Накопали ребята

молодой картошки, надергали из гряд сладкой сахарной свеклы, капусты и

принялись стругать сочную зелень и крошить ее в ведро.

Пока просыхала у плиты одежда, подоспел чай. А там подошло время

и обедать.

Все устроились вокруг ведра, а Малюга с племянником отделились:

начерпали себе борща в миску и отошли в сторону. Норовистый старик уже

не в первый раз обедал отдельно, и никто не обращал на это внимания:

"Не нравится из ведра хлебать, ешь из миски, твое дело". Но на этот

раз дядя с племянником залучили к себе еще долговязого пулеметчика, и

все ребята сразу это заметили.

– Партию свою составляет. Это он против тебя, -

полушутя-полусерьезно сказал матрос.

А Малюга между тем достал из бумажки кусок сала и стал крошить

его в миску.

– Откуда это у него?
– спросил я вполголоса матроса.

– А он вчера свое барахлишко выменял. В форме же он теперь, шитая

рубаха да калоши ему больше ни к чему, вот и променял в деревне на

сало. Теперь он как рыбак с прикормом: сидит на бережку - вот и

долговязый клюнул... Говорю, партию составляет!

– Брысь! - вдруг яростно крикнул Малюга, и от него, фыркнув и

подняв хвост трубой, отскочила кошка. Видно, нацелилась полакомиться

салом, да не вышло.

– Что же ты, угостил бы животную, - сказал матрос, - она к тебе с

почтением, а ты - "брысь".

Старик, не удостоив матроса ответом, стал хлебать свой борщ.

Подтрунивания Федорчука задели меня за живое: в самом деле, старик

обособляется. Обидно, что я к нему всей душой, а он мое внимание и

заботы в грош не ставит! А чтоб командиром меня назвать - не было

такого случая. Может, еще думает, что новыми сапогами да гимнастеркой

с шароварами я хотел задобрить его? Может, рассчитывает, что я

обхаживать его начну, в глаза ему льстиво заглядывать?.. Зло меня