торчит среди поля одна как перст...

– Ничего, - говорил я себе и ребятам, - потерпим. Киев не за

горами, ответ придет скоро...

Каждый день, едва брезжил рассвет, мы с телефонистом Никифором

отправлялись на наблюдательный пункт. Никифор разматывал провод с

катушки, и я нес на себе телефонный аппарат. Да по винтовке у нас было

на плечах, да шинели в скатках, да по краюхе хлеба и куску сахару, да

фляжки с водой, - словом, уходили навьюченные, как в дальний поход.

Иначе было и нельзя: на бронепоезд мы возвращались только затемно - к

ночи и обедали.

Стрелять приходилось не так много, как в первые дни, - теперь

бригада отступала, не принимая большого боя. Было ясно: комбриг

сохранял силы, но каков его замысел, где, на каком рубеже он

намеревался задержать дивизии врага, - никто из нас не знал.

Но нет худа без добра. Пока затишье, я учился стрелять. Красный

офицер должен быть мастером в своем деле. "Эх, - думал я, - книжечку

бы мне в руки! Ведь все это, над чем я ломаю голову при каждой

стрельбе, давно и подробно где-то описано, и чертежи, наверное, есть,

все нужные расчеты... Читал бы я по вечерам эту книжку да

перелистывал". Но книжки у меня не было, и оставалось одно: выуживать

у Малюги то, что он знает.

В стрельбе Малюга оказался мастером. Ему, видно, надо было только

руки размять, чтобы показать нам все свое искусство. Лучше всего он

бил с прямой наводки, а не по моей телефонной команде. Правда, это

случалось редко, только при переездах, когда бронепоезд переменял

позицию. Но зато уж если Малюга поймает беляка в очко прицела - не

упустит. Иной раз с пяти-шести снарядов разносит в прах какой-нибудь

зазевавшийся обоз или колонну вражеской пехоты.

Когда Малюга бил прямой наводкой, вся команда сбегалась глядеть

на его стрельбу. А я следил только за руками артиллериста и запоминал

каждое его движение. Ведь этого и в книжках не прочтешь. Такую работу

видеть надо.

Раз за разом - я и набрался кое-чего от Малюги. Сам он даже и не

подозревал, что оказался моим учителем. Что поделаешь? Такой уж был он

человек, что приходилось выведывать у него все исподтишка. Как-то, на

первых порах, я было раскатился и попросил его показать мне действие

прицела. А он в ответ на это такую рожу скорчил, словно век не чихал и

подошло ему за все разы чихнуть. После этого я и отстал от него. Ни о

чем больше не спрашивал, а уроки брал негласно.

Чаще всего это бывало за ужином. Сидим мы, хлебаем щи, а Малюга,

не торопясь, разглаживая усы, начинает рассказывать о чем-нибудь

молодежи (для него мы все были молодежью). Вспомнит про японскую

войну, расскажет, как воевал в германскую, и начнет говорить, как

учили его в казарме целый год около всяких деревяшек и железок, пока к

настоящей пушке подпустили. Да и то сначала с тряпкой - только пыль

обтирать. Все это он клонил к тому, что вот, мол, какая хитрая штука

артиллерия, - голыми руками ее не ухватишь.

Я-то хорошо знал, в кого он метит, но виду не подавал. Запускаю

ложку в ведро, а сам слушаю, слова не пропускаю.

Много я полезных вещей от него узнал. Первое - об артиллерийских

делениях: оказалось, что у прицельного прибора орудия есть барабан, на

котором насечено 180 делений, и каждому такому делению соответствует в

полете снаряда двадцать саженей. Проще сказать: деление равно двадцати

саженям - и никакой премудрости.

Потом я узнал, как чистят орудие, а после чистки протирают маслом

"фроловином"; узнал, как ставят орудие в упряжку, сколько для этого

назначается ездовых и лошадей и какие артиллерийские лошади злые. Это

уже к делу не относилось, и я так и не понял, отчего у артиллерийских

лошадей скверный характер.

Но вот однажды Малюга заговорил про "вилку". Слушал я, слушал, а

потом и есть перестал, отложил ложку в сторону.

Вилка - это способ артиллерийской пристрелки. Скажем, надо