взяло, и быть бы ссоре, да я вовремя спохватился: опять вспомнил, с

кем имею дело. Нет, силой этого дядька не переломишь. Стрелять надо

научиться, а потом побить его на мастерстве артиллериста! Вот это ему

понятно. Далеко, Медников, замахиваешься, далеко... Но добьюсь же я

своего!

– Федорчук, давай по рукам!

Матрос прищурился, пристально посмотрел на меня, но моей мысли,

видать, не понял.

– Тоже торговать захотел? - повел он шутливый разговор.
– Только

чего же тебе, голышу, продавать-то с себя? У меня тоже ничего

продажного - разве что буква "ять"...

– Да не о том, - сказал я, - а чтобы, не отступаясь, выполнить

задуманное!

Матрос подмигнул мне: ясно, мол, - и мы ударили по рукам.

Отошло маленько сердце. Я не стал больше глядеть на Малюгу и на

его артель у миски; подсел к Федору Федоровичу. Машинист мне

понравился с первого же дня нашей совместной службы. Скупой на слова,

нелюдимый, он как-то сразу располагал к себе своей суровой

степенностью, и его уважала вся команда.

Федор Федорович редко выходил к общему столу, то есть, правильнее

сказать, к ведру: свою порцию он забирал на паровоз. И тут тоже не

высидел - похлебал, похлебал с нами, а доедать борщ все-таки ушел к

себе в будку: опасался оставить свой паровоз даже на полчаса, хотя там

у него был помощник, кочегар. Никому не доверял машину.

Обед закончился песнями. В первый раз запели, а как ладно вышло!

Запевать взялся Никифор, мой телефонист. И так он чисто, так задушевно

запел, что мы все бросили подтягивать, только слушали. А он словно

только этого и ждал: пустился петь во весь голос, и что ни песня, то у

него выходила краше.

– Эх, гармошку бы!
– вздыхал матрос, слушая и перебирая в такт по

колену пальцами.
– Поиграл бы я тебе под твой голос...

Наш солист придержал на секунду дыхание, развел руками и вдруг

взял такую ноту, что все посмотрели на потолок.

Послушали мы задушевных украинских песен, а потом сладились и

затянули широкую сибирскую:

Славное море - священный Байкал,

Славный корабль - омулевая бочка...

Эй, баргузин, пошевеливай ва-ал,

Молодцу плыть недалечко...

Матрос на ходу присочинил, и все подхватили:

Славный корабль - боевая площадка...

Эй...

Певцы подмигнули и грохнули:

Эй, командир, становись за штурва-ал,

Плыть молодцам недалечко...

x x x

Вскочил я поутру - и первым делом за карандаш и книжку.

Мелко-мелко исписал две странички, перечитал с начала до конца и вывел

чертежным шрифтом заголовок: "Урок Э 2. Стрельба по невидимой цели, с

картой и компасом". Есть такое дело! Два урока уже. Для почина это

совсем неплохо, а вообще-то... Не всякий день приезжает командир

бригады!

Я решил во что бы то ни стало раздобыть себе учебник по

артиллерии. Созвонился с ближайшего пункта связи по телефону с

командиром батареи и вечером, после отбоя, взяв винтовку и насовав,

как всегда, в карманы патронов, отправился к артиллеристам на хутор.

До хутора, где они ночевали, было всего четыре версты. Светила луна, а

у меня еще карта в руках, дойти было просто.

Решил я поговорить с командиром второй батареи.

Комбатра-2 я немного знал, он бывал у нас в политотделе и брал

книжки из библиотеки. А Иван Лаврентьич рассказывал, что комбатр-2

прежде учился в артиллерийской академии в Петрограде.

Вот такого знатока мне и надо!

Комбатра я застал в крестьянской хате. На земляном полу хаты были

разбросаны шинели, конские попоны, солома, седла, всюду спали бойцы, а

сам комбатр сидел в углу и что-то читал. Ему светила на столе коптилка

– флакончик из-под духов, налитый керосином, с фитилем, пропущенным

наружу сквозь ружейную гильзу.

Войдя, я плотно прикрыл за собой дверь. Комбатр тотчас обернулся

и с минуту разглядывал меня, заслонившись от света ладонью. У него

было длинное белое лицо и волосы бобриком. Видимо, узнав меня наконец,