обратно в ствол.

– Давай!
– выкрикивал Малюга.

– Бери!

Давай - бери!.. Давай - бери!..

Вычистили орудие, наладили пулеметы и сразу же всей командой

стали на погрузку снарядов, зарядов, патронов, продовольствия.

Покончили с этим - подошел черед грузить топливо на паровоз. Тут

заодно и еще два дела сделали: проложили из будки машиниста в

деревянный блиндаж пожарный шланг, а в самой будке переменили фартуки.

Над входами в будку висели два брезентовых полотнища. Они укрывали

машиниста от непогоды. Но в бою такие фартуки не годились. Вместо

брезентов мы подвесили листы из толстого котельного железа. Броня не

броня, а все-таки кое-какое прикрытие машинисту от пуль.

Напоследок я приказал ребятам оборудовать контрольную площадку,

такую самую, какая была у Богуша. Без площадки было опасно выводить

бронепоезд в бой. Во-первых, следовало иметь под руками рельсы, шпалы

и все принадлежности для починки пути. А во-вторых, такая площадка,

прицепленная с грузом впереди, сама и путь контролирует: если

противник заложит под рельсы фугас, площадка своей тяжестью раздавит

его, взорвет, при этом, понятно, она и сама пострадает, но зато целым

останется поезд.

Было уже за полночь, когда мы наконец закончили подготовку поезда

к бою. Ребята едва стояли на ногах, они наскоро поплескались у

тендера, кое-как помылись и пошли спать. Даже ужинать не стали, до

того все умаялись.

У меня у самого ноги гудели, как телеграфные столбы. С трудом

вытянулся я на шинели. Шутка сказать, сколько в день дела

переделали!..

Лег я и сразу подумал: "Пожалуй, проверить бы не мешало, не

упустил ли чего. Сегодня упустил, а ведь завтра в бою уже и не

поправишь". Я достал записную книжку, положил перед собой карандаш и

стал припоминать все, чем мы занимались с самого утра. Но вокруг меня

ребята так храпели, так засвистывали, что я то и дело сбивался с

мысли. Да и самого меня неудержимо клонило ко сну...

– Ну хорошо, - сказал я себе вслух, чтобы сосредоточиться. -

Хорошо. Вот, скажем, рассвет. Машинист заряжает топку и поднимает пары

до красной черты, на все двенадцать атмосфер. Поднял пары. Стрелочники

делают стрелки на главный путь. Команда по местам. Я отдаю приказание

трогаться. Машинист отпускает тормоза, берется за рычаг и... Ах ты

черт возьми!

Я сел и протер глаза. Да ведь он же гудок даст и затянет во всю

ивановскую... Вот наверняка даст гудок отправления, по привычке! А

петлюровцы - до них рукой подать - сразу смекнут, в чем дело...

– Федорчук, - затормошил я лежавшего рядом матроса. - Федорчук!

Да ну проснись же!

Кое-как растолкал я матроса.

Он присел и, пошарив вокруг себя, ничего не спрашивая, стал

натягивать сапоги. Натянув, пошлепал губами и тут только совсем

проснулся. Широко, с удивлением раскрыл глаза.

– Пойди-ка обмотай гудок тряпками. Да покрепче сделай. Только уж

не заводи, прошу тебя, ссоры с машинистом.

Матрос насобирал тряпок, отрезал с телефонной катушки кусок

провода и пошел, обходя ящики и спотыкаясь о спящих.

А у самого меня уже и сон отлетел. Вот из-за пустяка, а могла бы

боевая операция сорваться.

Я приподнялся на локте и поглядел на ребят. Тусклый свет

дежурного фонаря освещал только небольшую часть вагона. Бойцы спали

вповалку. Но вот по скрюченным ревматическим пальцам ног я узнал

Малюгу. Лежит - пятки вместе, носки врозь и руки по швам, словно из

шеренги его вынули да так и положили. "Должно быть, от казармы

привычка", - подумал я.

...Вот доля у человека. Работал всю жизнь не разгибая спины,

взрослые сыновья ему помогали, да кое в чем племянник. Сколотил тебе

хозяйство, исправное, середняцкое. Разумный мужик, а ему и невдомек

было, сколько паразитов его силы точат. Царю подать снеси, помещику,

польскому пану, за арендованную землю отдай с урожая первые возы,

исправнику с женой - чтоб были подарки к именинам, уряднику всякий