праздник нужно на водку, да попу клади денежку на тарелочку... Крепка

у мужика шея - всех тащил. Но паразит сыт не бывает, он не отступится.

И начались с мужика поборы страшные, кровью... В 1914 году капиталисты

затеяли разбойничью империалистическую войну. Царь забрал у Малюги

сына - погиб сын. Забрал другого - пропал без вести. Но еще держалось

хозяйство - малолетки подросли, работали со стариком. А потом налетели

на село петлюровские банды. Старик заперся от них, знаться не захотел

с проходимцами - те и пустили ему в отместку красного петуха. С одной

кочергой в руках пришел Малюга на бронепоезд - да и ту Богуш украл:

взял себе вместо костыля.

И вот он спит, Иона Ионыч. Хоть на голом деревянном полу, а с

нами ему не жестко. К друзьям пришел, к братьям, союзникам. Довершим

войну победой - и встанет старик на новую дорогу, крепко встанет. Ох и

нужны будут советской мирной деревне исправные, умелые хозяева!

А матрос? Была у него жизнь? С малолетства толкался грузчиком по

черноморским портам. Ни отца своего не знал, ни матери. Даже фамилии у

человека не было. Только в воинском присутствии, когда уже пошел

призываться на царскую службу, писарь сочинил ему фамилию: без фамилии

нельзя было вступить ни в армию, ни во флот. "Рублевку, - говорит, -

последнюю, какая была, писарь отобрал за документ". А не дай он

рублевку - затаскали бы по этапам как беспаспортного...

Вот она какая жизнь была... И кругом так, кругом. Вот и мой

батька: свалилась на него в цехе чугунная болванка. Полуживого свезли

в больницу, провалялся там месяц, вынули ему два ребра. Кое-как

поправился. "Иди к адвокату, - посоветовали ему приятели-рабочие, -

подавай на хозяина в суд, проучи эту сволочь!" Пошел он, а адвокат ему

и говорит: "Сколько дает тебе господин Лангезиппен отступного?" -

"Пятнадцать рублей". - "Бери, старик, деньги да поклонись, чтобы

обратно на работу приняли, потому что теперь такая конъюнктура, что

вашего брата от ворот на любую масть тысячи можно набрать. Ступай!" -

и с тем выпроводил старика. А трешку "за совет", это уж само собой,

взять не забыл.

Я лег на свою шинель, поджидая матроса.

Сквозь щели в крыше блиндажа виднелись звезды. Одна сверкнула,

другая, третья... И вспомнилось мне, как я мальчишкой иной раз часами

не мог оторваться от сверкающего ночного неба. Сядешь во дворе,

запрокинешь голову - а петербургский двор-колодец что подзорная труба

– и считаешь звезды. Поведешь рукой - и звезды словно в рукав тебе

сыплются. А вглядишься опять в небо - и еще прибавится звезд, и еще...

Сколько их там в глубине - не убрать и в оба рукава...

Матрос вернулся.

– Готово, - пробормотал он, пробираясь на свое место.
– И гудок

молчит, и машинист молчит.

– Федорчук, - позвал я, не поднимая головы. Мне не хотелось

шевелиться.

– Сделано, все в порядке.

– Да я не про то... Скажи, что ты после войны будешь делать?..

Вот прикончим этих собак, куда ты подашься - опять на флот или как?

Матрос молча поглядывал на меня и, раздумывая, начал стягивать

сапог.

– Давай, Федорчук, путешествовать. Походим, поездим по нашей

Советской Республике, поглядим, как люди заживут по-новому... Вот

писатель Максим Горький - он много бродяжничал в старое время. Оттого

и прозвался "Горький", что жизнь такая была... А теперь ведь все иначе

пойдет, совсем иначе. Даже и представить нельзя, как народ наш

заживет!

– Что ж, можно и побродить, - согласился матрос.
– Только будет

ли время нам балясничать? Гляди-ка, все ведь кругом разворочено, все

чинить, поправлять надо... Посмотришь, к примеру, около станции

сахарный завод - ему бы работать, а он о трех углах стоит, четвертый

завален. Или без крыши, без окон... Думаю я, знаешь ли, так, что Ленин

не даст нам отпуска. "Вы, - скажет, - что, с гаубицей ездили?" - "С

гаубицей". - "Ага, значит, ребята деловые. Нуте-ка, - скажет, -