севастопольский - в Крым, и кисловодский - на Кавказ. Если сто сорок

третий застрянет, он всем этим поездам дорогу запрет - ведь до Рябова

они все по одному пути идут. А прежде всех дорогу запрет скорому

московскому, двадцать седьмому номеру. Этот следом за сорок третьим

всегда идет.

Так в затылок друг другу и движутся у нас поезда на линии... И

вдруг - сто-о-ой! Сто сорок третий в Рябово не пришел. На три минуты

опоздание.

Если бы перед скорым двадцать седьмым предыдущая станция не

захлопнула семафор - врезался бы он, того и гляди, в хвост

опоздавшему.

И пошли хлопать семафоры перед всеми поездами по всем станциям до

самого Ленинграда. И в Ушаках, и в Обухове, и в Саблине, и в Поповке -

по всем станциям запирают поезда.

Все поезда, значит, выбиты из расписания.

Вот какую кашу могут заварить три минуты на железной дороге!

И заварилась бы каша на линии, не один раз в сутки заварилась бы,

если бы не диспетчер. Ведь поезд не заяц, не спрыгнет с рельсов и не

оббежит по тропочке другой поезд, который перед ним на линии торчит.

На то и сидит диспетчер за своим столом, чтобы прокладывать

каждому поезду путь.

Лист разграфленной бумаги да карандаш - вот и все, что нужно

диспетчеру. Еще ему нужно, чтобы кругом тишина была. Дверь плотно

закрыта, и форточка тоже - чтобы ни свистка, ни гудка, ни крика.

Я так даже и штору у себя на окне опускаю - чтобы перед глазами

поезда не мелькали. Сяду за свой стол, разложу лист бумаги в клеточку

– по-нашему, график, - отточу карандаш поострее и начинаю управлять

поездами.

II

Я не один в комнате нахожусь. Нас двое работает. Я, диспетчер, и

мой помощник - громкоговоритель. Я за столом сижу, а громкоговоритель

на краешке стола передо мной на одной ножке стоит. Стоит и докладывает

мне:

– Сто сорок третий в Рябово. Три минуты опоздания. Двадцать

седьмой идет в свое время.

Доложит мне помощник - и мое распоряжение по станции передает.

Слева от меня, вот так вот, шкатулка стоит, название ей селектор.

Шкатулка с ключами. Девятнадцать станций у меня на участке - и

девятнадцать ключей на шкатулке. Повернешь ключ - сразу станция тебе и

откликнется. Повернешь рябовский ключ - громкоговоритель сразу и

рявкнет:

– У селектора Рябово!

Будто не на линии Рябово, не за пятьдесят километров, а тут же, в

шкатулке.

– Рябово? - спрашиваю. - Так уберите сто сорок третий на

запасный. Пропустить двадцать седьмой.

– Понято, - отвечает громкоговоритель.

"Да" и "нет" у нас не говорят. У нас говорят: "Понято".

Отчетливее это слово у громкоговорителя получается.

Выключил Рябово и другой ключ повертываю:

– Любань? Семьдесят первому воды набрать. На очереди к вам

шестьсот сорок пятый.

– Понято, воды набрать...

– Навалочная, почему цистерны из-под нефти держите? Отправить

немедленно.

– Понято! Понято! - выкрикивает громкоговоритель. А сам

подпрыгивает на своей ножке, словно от усердия.

– Диспетчер! У селектора Ленинград-пассажирский. Двадцать девятый

готов. Паровоз "Элька" сто шестьдесят три, машинист Харитонов, вагонов

пятнадцать, осей шестьдесят, вес поезда семьсот тридцать девять тонн,

тормоза проверены, главный кондуктор Шишов...
– одним духом выпаливает

громкоговоритель. И начинает шипеть, как кипяток: - Отправлять

двадцать девятый? Отправлять?

– Отправляйте.

– Диспетчер! Диспетчер! - разными голосами кричит

громкоговоритель. - Сто сорок пятый из Колпина вышел... Диспетчер, я

Рябово... Диспетчер, я Обухово...

Если послушать у диспетчерских дверей, никто и не поверит, что я

один в комнате нахожусь. Кажется, будто экстренное заседание у меня

идет. Будто человек двадцать наперебой разговаривают, кричат, спорят.

Был раз такой случай. Прислали ко мне с письмом проводника.

Знаете, вагонные проводники? Ну так вот, постучался он у дверей. А я

не слышу. Стучит - а я никакого внимания. Тут он распахнул дверь без