спросу - да как шарахнется. И ходу! Парень-то, видно, новичок на

железной дороге был. Пока он у меня за дверью стоял, он двадцать

разных голосов в комнате слышал. А открыл дверь - видит: один человек

сидит, пропали все остальные, будто сквозь пол провалились.

Как же тут не испугаться?

III

По правилу, нельзя входить к диспетчеру. Да и незачем. Все равно

разговаривать на дежурстве я не могу. Громкоговоритель без перерыва

барабанит в уши - слушаешь и слово проронить боишься. Ведь не пустые

это слова - это все поезда идут. В ухо кричит тебе громкоговоритель, а

ты ему в микрофон отвечаешь. Говоришь, приказываешь, подгоняешь,

покрикиваешь. И весь ты как в тисках. Левая рука на шкатулке. В правой

карандаш. Карандашом по графику водишь. Левая нога твоя на педали -

все время педаль держать надо, пока разговариваешь. Только правая нога

у тебя и свободна от дежурства.

А глаза - глаза больше всех работают. То на график взглянешь, то

на часы, то на график, то на часы. Работа вся у меня по минутам

рассчитана. Восемь часов дежуришь в смену, это - четыреста восемьдесят

минут. Вот и шаришь глазами по циферблату, умножаешь минуты на

километры, делишь километры на минуты, вычитаешь минуты из минут. Как

бы, думаешь, не проронить какую, как бы у тебя сквозь пальцы не

просыпалась минутка. Ну и поездам тоже выдаешь минуты по счету. А если

уж подкинешь поезду лишнюю минутку - так машинист тебя до конца

участка, до самой Любани благодарить будет.

Но не только минуты, а и слова у нас, у диспетчеров, считанные.

Болтливый диспетчер на дежурстве - пропащий человек. Чтобы пропустить

поезд, два-три слова довольно сказать станции: "Отправить сто сорок

третий" или "Открыть двадцать седьмому семафор". А болтливый целую

речь перед громкоговорителем произнесет.

"Колпино, - скажет, - послушай-ка, Колпино, там у вас сто сорок

третий под семафором стоит. Отправьте-ка его поскорее, пожалуйста.

Что? Здравствуйте, Иван Иванович... А вы как? Так отправьте,

пожалуйста, сто сорок третий".

С одним Иваном Ивановичем проканителится, а девять поездов из

расписания выведет. Смотришь, и запорол движение. Сам диспетчер

запорол.

Поэтому у нас устав: полтора разговора полагается на поезд. Это

семь слов. Сказал полтора разговора - и заткни рот. Поезд пройдет как

надо. А лишние слова тебе на язык набегают - глотай их. Для лишних

слов на дороге нет лишних минут.

IV

Видали вы когда-нибудь диспетчерский график?

Думаю, что не видали. Это сетка, вся исчерченная слева направо и

справа налево косыми красными и синими линиями. Красные линии -

пассажирские поезда, синие - товарные.

Все эти линии диспетчер за свое дежурство сам прокладывает. А

сетка ему дается готовая, печатная. На самом верху листа жирная черта

напечатана и надпись против черты: "Ленинград". Внизу - другая черта,

это "Станция Любань". А между ними - еще семнадцать делений. Это

станции Сортировочная, Обухово, Славянка, Колпино, Ушаки и так далее,

и так далее. Девятнадцать станций у меня на участке и девятнадцать

линеек на листке. Все эти линейки горизонтальные. А пересекают их

вертикальные линейки: на каждые пять минут - одна линейка. Четыреста

восемьдесят минут в моем дежурстве - и девяносто шесть вертикальных

линеек.

Вот и работаешь. Вышел поезд из Ленинграда во столько-то часов

столько-то минут. Ставишь карандашом точку на жирной черте "Ленинград"

– там, где ее пересекает черта этого самого часа, этой самой минуты. И

ждешь. Через двенадцать минут, скажем, поезд в Славянке должен быть.

Смотришь на часы и держишь карандаш наготове.

– Славянка в свое время!
– кричит громкоговоритель.

– Понято, - отвечаешь и гонишь карандаш из Ленинграда на

Славянку. И опять ждешь. Еще через семь минут поезду полагается

проскочить блок-пост на двадцать первом километре. Проскочил. Бежит