случилось? Ночь, темно, ничего не понять...

Но тут ударило в нос едкой гарью.

– Да это авиабомба разорвалась! - сказал Русаков.
– Как только в

стог не угодила!

Прислушались: так и есть, в ночном небе - шум удаляющегося

фашистского самолета.

Тронулись в путь.

Пофыркивают лошади, дружно тянут тележку.

В тележке трое: Русаков, его помощник, тоже радист (дежурить-то

приходилось круглые сутки, вот и сменяют друг друга у аппарата);

третий солдат на облучке - правит лошадьми. И еще рация в тележке. На

ночь укрыта брезентом: это ее одеяло.

– Однако пора уже и рации проснуться!
– шутит Русаков.

Откинул в сторону брезент, нащупал в темноте телеграфный ключ.

Выстукивает:

"С добрым утром, товарищи! Приступаю к работе..."

И вдруг - что такое: не получаются точки-тире. Впустую стучит

ключом...

Рация бездействует.

Страшно подумать: вот-вот завяжется бой, а полк без радиосвязи!

Русаков тормошит помощника:

– Пробуй ты. У меня что-то руки дрожат...

Тот за ключ. Но рация по-прежнему молчит.

– Да что же с тобой случилось, молчальница!

Наконец понял Русаков: от авиабомбы это. Тряхнуло рацию взрывом.

– Чинить, скорее чинить!

Впопыхах чуть не включил ручной фонарик. Как раз на вспышку света

посыпались бы бомбы.

Русаков накрылся с головой брезентом.

Втащил туда же, под брезент, помощника.

– Держи!
– сунул ему фонарик.
– Посвети!

А сам осторожно открыл рацию.

Перед глазами - пучки и переплетения тонких проволочек. В этой

паутине тут и там поблескивают винтики... А повреждения не видать.

Снаружи голос:

– Радист!

– Кто там еще?
– сердито отозвался Русаков.
– Не мешайте!

Выглянул из-под брезента - видит: конный из штаба. С пакетом.

– Велено передать по радио. Срочно! - сказал конный, завернул

лошадь и ускакал.

Вскрыл Русаков пакет, а в нем приказ батальонам и ротам. Полк

вступает в бой.

И понял в эту грозную минуту радист: за успех полка в бою и за

жизнь товарищей - он, только он в ответе!

Но как чинить рацию, если не видать повреждения?

И Русаков доверяется своим рукам. Шепчет: "Ведь вам привычно в

аппарате - чистоту наводили, значит, - не заблудитесь. Так выручайте

же, выручайте!"

И побежали пальцы по проводничкам - будто канатоходцы по своим

канатам. С проволочки на проволочку, с проволочки на проволочку - все

стремительнее, все быстрее...

Стоп! Провалился палец.

– Пф-фу-у...
– с облегчением вздыхает Русаков.
– Вот он, обрыв!

И - за щипчики.

Подцепил и выводит наружу обломившийся кончик провода.

А сам уже смеется и шутит:

– Шалишь, приятель, будешь работать!

И вот уже телеграфный ключ приятно пружинит под рукой. Ожила

рация.

– Я - Сокол, я - Сокол...
– выстукивает Русаков.
– Передаю боевой

приказ командира полка...

На этом я закончил рассказ.

Молчат мальчики. Лица сосредоточенные, лбы нахмуренные...

Задумались.

– А страшно было там, - заговорил Саша.
– Чинит он, чинит, а бой

идет... а связь не получается... Так и побить нас могли! Сколько же

полк воевал без рации?

– Знаю, - говорю, - Саша, одно: все произошло быстрее, чем я

успел рассказать. Батальоны и роты приказ получили.

Только командир полка и заметил, что радиосигналы побежали в эфир

несколько позже, чем следовало.

Заметил потому, что, надев наушники, глядел на часы. Да и подумал

мельком: "Спешат, как видно, мои. Или у радиста чуть отстали. Надо

будет нам сверить часы для точности".

После боя стало известно, что случилось с рацией и как она была

починена.

Командир полка вызвал сержанта Русакова и долго в изумлении

глядел на него.

– Это невероятно... - заговорил он наконец. - Ночью, в тряской

тележке... скорчившись под брезентом... Сложнейшее электрическое