Она слегка приподняла брови, надеясь услышать возражения, но он, приподнявшись на локте, покачал головой.

– Я почти ощущаю вкус этих восхитительных блюд. Но почему турнепс?

Она повернулась к нему и рассмеялась, отчего нежные завитки черных волос запрыгали, как пружинки.

– Он очень хорош, особенно с хлебом и яйцами.

– Турнепс? Это выдумки, Ева. Наверняка ты мечтала о чем-то другом.

– Турнепс, – повторила она твердо. – Человек грезит о том, чего никогда не знал, но чего хочет, разве это не так?

– Так. – Он пристально смотрел на нее. – Ты никогда не выращивала турнепс.

– И лук-порей тоже. И не держала ни овец, ни цыплят. И не имела дома у реки.

– Значит, ты мечтаешь обо всем этом.

Она улыбнулась и ласково погладила его по затылку.

– Я знала, что ты поймешь.

Опираясь на локоть, он подался вперед и поцеловал ее в теплую щеку, а потом опустился ниже, к влажной шее. Она запрокинула голову, чтобы ему было удобнее, и каждый продолжил свое занятие: она – рассказывать, а он – целовать.

– Потом, – перешла она на шепот, – когда на небе начали бы появляться звезды, а в маленьком очаге горел огонь, мы сидели бы на берегу реки, ты пил бы эль, а я – вино…

Она остановилась, потому что нарисованная картина никак не подходила для графа, которому есть чем заниматься, у него куча важных дел. Почему он ими не занимался – это еще предстоит прояснить, и она, конечно же, непременно сделает это. Но в любом случае наличие маленького домика на берегу реки и простое вино никак не запятнают его репутацию.

– Ты возьмешь меня с собой?

Она опустила взгляд к меховому покрывалу, а потом отвернулась.

Темные глаза в ожидании смотрели на нее, а рука лежала на животе, будто все теперь зависело от ее ответа.

– Если ты возьмешь меня в свою мечту, я обязательно приду к твоему маленькому домику.

Еву охватила жаркая волна, в пальцы рук и ног будто вонзились тысячи раскаленных иголок. Внутри у нее словно разгорался свет и, поднимаясь оттуда, набирал силу и уничтожал холодную темноту в сердце.

И это сияние было таким ярким, что мешало ясно видеть, и на Джейми она смотрела сквозь дрожащую пелену.

– Придешь?

– Да, если захочешь.

Он почувствовал ее слезы и прерывистое дыхание. О, он погубил ее! Все ее прежние клятвы: никакие слезы, никакая любовь – ничто не имеет значения – были смыты как песок.

Заглядывая в глаза, он нежно коснулся ее подбородка.

– С тобой я способен делать добро.

Ева ощутила легкий трепет от его слов.

– О да, мы вместе можем творить добрые дела.

Джейми улыбнулся и провел пальцем по влажному следу у нее на щеке.

– Но, конечно, ты должен знать, что домик далеко отсюда и страшно нуждается в ремонте. Он почти в таком же плачевном состоянии, как та хижина, которую ты видел. Очевидно, жить в таких – моя судьба.

– Тогда мы отправимся восстанавливать его, – улыбнулся Джейми.

– Да, восстанавливать. – Она убрала непослушные пряди с его лица и заправила за ухо.

– И будем пить вино, – добавил он низким голосом.

– Да.

– И любоваться закатом.

– Да.

– Ты будешь готовить мне ужин. – Он наклонился к ней и с невероятной нежностью коснулся губ.

– О да, – выдохнула она.

– А еще я займусь ремонтом красной крыши.

– Непременно. – У нее хлынули слезы.

Джейми приподнял ее подбородок и заглянул в глаза, хотя она и пыталась их спрятать.

– И мы будем выращивать турнепс, лук-порей и множество всяких других овощей. Из-за перспективы провести остаток дней на грядках ты и плачешь?

Ева рассмеялась его шутке, сразу забыв, отчего плакала, хотя слезы все еще текли по щекам, а также по его рукам, по его губам, покрывавшим ее лицо поцелуями.

– Теперь ты под моей защитой, – тихо прозвучали его слова.

– Я согласна. Но, Джейми, ты должен понять, что, хоть мне и приятно знать, насколько серьезно ты заботишься о моей безопасности, я не из тех, кто ценит чрезмерную опеку: предпочитаю сама решать, когда мне действительно нужна охрана. Так, когда я купаюсь в реке, мне совсем не нужны соглядатаи, зато, если покажется выдра, охрана была бы весьма желательна.