цузского!

Среда, 28 января.

Сегодня вечером за обедом у принцессы было полно врачей.

Пришли Тардье, Демарке...

Врачи не курят; и в курительной, в их отсутствие, кто-то

заявляет, что они самые ничтожные из людей! Когда я проте

стую против этого и утверждаю, что самые умные люди, каких

я встречал в своей жизни, — это студенты-медики, Бланшар,

12

Э . и Ж. де Гонкур, т. 2

177

сегодня не такой глупый, как обычно, соглашается со мной.

Однако он добавляет, что как только они заканчивают ученье,

необходимость зарабатывать деньги (а заработок врача, хирур¬

га — это оценка его способностей) отвлекает их от всякой серьез

ной работы, от всяких исследований, притупляет их наблюда

тельность, одуряя поспешностью и количеством визитов, утом

ляя бесконечным хождением по этажам. И ум, если только он

есть, не развивается, а иссякает.

Флобер восклицает:

— Нет на свете касты, которую я презирал бы более, нежели

врачей, — я, выходец из семьи, где все, во всех поколениях,

включая двоюродных и троюродных братьев, были врачами, —

ведь я единственный Флобер, не ставший врачом... Однако,

когда я говорю о своем презрении к этой касте, я делаю исклю

чение для моего отца. Я слышал, как он говорил, показывая за

спиной кулак моему брату, когда тот получил диплом врача:

«Будь я на его месте, в его возрасте, с его деньгами — каким бы

я стал человеком!» Отсюда явствует его презрение к хищной

медицинской практике.

И Флобер продолжает: он рисует нам своего отца в возрасте

шестидесяти лет; летом, в погожие воскресные дни, он говорил

жене, что идет прогуляться, и через черный ход удирал в мерт

вецкую, где анатомировал трупы, как студент. Он рассказывает

нам также, как его отец тратил двести франков на дорогу, чтобы

сделать в каком-нибудь отдаленном уголке департамента опера

цию, интересную для науки, хотя бы оперируемой была какая-

нибудь торговка рыбой, которая платила ему за это дюжиной

селедок.

Потом стали жаловаться на недостаток наблюдательности у

врачей; кто-то рассказал, что один писатель, глубоко потрясен

ный рисунками сумасшедшего, которые он увидел у доктора

Бланша, — вокруг каждой головы там полыхало пламя, — спро

сил у врача-психиатра, откуда взялось это пламя — подсказано

ли оно инстинктом или срисовано с какого-нибудь оригинала?

Бланш ответил:

— Удивительные люди эти писатели! Всегда им хочется

видеть в вещах бог знает что! Это рисунки сумасшедших, вот

в все!

Воскресенье, 8 февраля.

Сегодня вечером, за обедом у Флобера, Доде рассказал нам

о своем детстве — недолгом и мрачном. Он рос в семье, которая

вечно сидела без гроша, глава которой, что ни день, менял про-

178

фессию и работу; рос Доде в Лионе — городе вечных туманов,

которые уже в то время возненавидела его юная душа, влюблен

ная в солнце. И вот тогда он начал читать запоем — ему было

всего двенадцать лет, — читать поэтов, фантастические книги,

возбуждавшие его мозг; книги волновали его еще больше, бла

годаря опьянению вином, выпитым украдкой; он читал целыми

днями, катаясь на лодке, которую угонял от причала. И в ог

ненном отражении двух потоков — пьяный от книг и от спир

та — близорукий мальчик жил словно во сне или в состоянии

галлюцинации, куда, можно сказать, совершенно не проникало

дыхание действительности.

Четверг, 12 февраля.

Уровень общества, обедающего у принцессы, заметно сни

зился, докатились до того, что приглашают даже авторов воде

вилей. Вчера там были Нажак, Лабиш.

Автор «Соломенной шляпки» — рослый, грузный, жирный,

безбородый; чувственный вспухший нос сообщает его благо

душной, мясистой физиономии некое сходство с фантасти

ческой рожей Гиацинта. Упомянутый Лабиш произносит за

бавные остроты, которым нельзя не смеяться, с неумолимой

серьезностью, с почти жестокой серьезностью комиков XIX века.