Когда суп съеден, Гюго, объявивший, что у него холерина,

принимается за дыню, запивая ее ледяной водой и повторяя, что

все это для него не имеет значения.

И вот он начинает говорить. Он говорит об Институте — этом

восхитительном детище Конвента *, об этом «Голубом сенате»,

как окрестил его Гюго. Он хотел бы, чтобы Институт, в полном

составе своих пяти отделений, подробно и беспристрастно об

суждал все вопросы, отвергнутые палатой: например, вопрос о

смертной казни. И здесь Гюго показал образец высокого крас

норечия, закончив словами:

— Да, я знаю, недостаток Института заключается в том, что

выбирать в него могут лишь его члены... А у человека есть тен

денция выбирать более слабого, чем он сам... Чтобы усовершен

ствовать Институт, надо дать ему возможность представлять

список кандидатов, который будет обсуждаться в прессе и за

тем утверждаться путем всеобщих выборов.

Затронув эту тему, он, видимо, сел на своего любимого

конька и развивает ее, повторяю, весьма красноречиво, — с бле

ском, с обилием мыслей, пышных слов.

170

Услышав в разгар своего спича упоминание о Монмартр-

ской церкви, он заявляет:

— Вам ведь давно известна моя идея: я хотел бы, чтобы в

каждой деревне был чтец. Я хотел бы, чтобы этот человек стал

противовесом священнику и по утрам читал бы вслух газеты

и официальные постановления, а по вечерам — книги.

Он прерывает себя: «Дайте мне чего-нибудь выпить, только

не того изысканного вина, какое пьют эти господа, — и он ука

зал на бутылку сент-эстефа, — а самого простого. Если оно нату

ральное, я предпочитаю его всем другим. Только не бургунд

ское! Оно награждает подагрой тех, у кого ее не было, и втрое

усиливает ее у тех, кто ею уже страдает... Люди несправедливы

к винам парижских окрестностей, в прежние времена их цени

ли, теперь они пришли в упадок. Это неразбавленное вино из

Сюрени совсем недурно. Знаете ли, господин Гонкур, — это

давняя история, — мой брат Абель, как истый уроженец Лота

рингии и истый Гюго, отличался широким гостеприимством. Он

почитал за счастье угощать всех и каждого. А делал он это в

маленьком кабачке, недалеко от Мэнской заставы. Представьте

себе два пня, к которым толстыми гвоздями прибили доску.

Там он целый день принимал гостей. Признаться, у него не

бывало ничего, кроме гигантских омлетов и жареных цыплят,

а для запоздавших — опять-таки жареные цыплята и гигант

ские омлеты! И эти омлеты уплетали не какие-нибудь болваны!

Там бывали Делакруа, Мюссе, все наши... И вот там-то мы

немало выпили этого винца, у которого такой красивый сморо

диновый цвет, оно еще никогда никому не причинило

вреда».

Маленькая Жанна, совсем сонная, уже давно тычет куриной

ножкой себе в глаза, в нос и вдруг, уронив головку на ладонь,

крепко засыпает, приоткрыв ротик, вымазанный жирным соу

сом. Ее уносят, и ее мягкое тельце не сопротивляется, словно

оно без костей.

Гюго проходит курс водолечения. Он рассказывает нам про

обливания, которые проделывает каждое утро и которые допол

няет тем, что по нескольку раз в течение дня выливает себе на

шею два-три кувшина ледяной воды, — он всячески расхвали

вает это укрепляющее средство, помогающее при умственном,

да и всяком другом труде.

Он прерывает рассказ о водолечении таким замечанием:

— Вам надо было бы навестить меня на Гернсее, в январе.

Вы бы увидели такое море, какое вам и не снилось. Я построил

на крыше моего дома стеклянную клетку, наподобие оранже-

171

реи; она обошлась мне в шесть тысяч франков. Нельзя приду

мать более удобной ложи, чтобы смотреть великие зрелища, ко

торые показывает море, чтобы познать дух бури... Из-за этого

надо мной немало насмехались. А ведь буря говорит с вами,

требует ответа, и то умолкает, то оглушает выкриками!

Становится свежо. Бледность Франсуа Гюго приобретает