Какая оплошность — выступить с пьесой, не обладая ника

ким драматургическим дарованием *, в то время как твой та

лант в другой области признается безоговорочно, подобно дог

мату веры; какая оплошность — убить почтение и пиетет кри

тики, обнаружив, без всякого к тому принуждения, свою беспо

мощность! Флобер, как бог литературы, мертв. Отныне его будут

читать без трепета, как и всех других, и судить как простого

и заурядного смертного, каков он есть на самом деле.

Четверг, 12 марта.

Вчера на представлении «Кандидата» все было очень мрачно;

словно мороз постепенно сковывал зал, поначалу возбужденный

симпатией к автору, искренне ожидавший превосходных тирад,

сверхъестественных тонкостей, слов, чреватых битвами, — и

внезапно столкнувшийся с пустотой, полнейшей, совершенней

шей пустотой! Сперва на всех лицах отразилась печаль сочув

ствия, потом разочарование зрителей, столь долго сдерживае

мое почтением к личности и таланту Флобера, взяло реванш в

издевательском шиканье, насмешливых улыбках над патети

кой пьесы.

Нет, люди, не знающие этого гениального человека так

близко, как я, не верили своим ушам, не подозревали, что его

ум, столь превозносимый всеми газетами, способен породить

комизм такого чудовищного калибра. Да, наш друг хватил через

край!

И с каждой минутой возрастало плохо скрытое удивление

недостатком вкуса, недостатком такта, недостатком выдумки.

Ибо пьеса — не более как бесцветное отражение «Прюдома» *, а

содержащаяся в ней политическая сатира — всего лишь компи

ляция Глупистики, издаваемой всеми партиями. Публика все

время чего-то ждала от Флобера; на самом деле тут не было

ничего от Флобера, ничего от руанского Аристофана, удостоив

шего своим посещением Париж.

181

После спектакля я отправился за кулисы, чтобы пожать

руку Флоберу. Я нашел его на опустевшей сцене, в окружении

нескольких нормандцев, стоявших с удрученным видом телохра

нителей Ипполита *. На подмостках не осталось ни одного ак

тера, ни одной актрисы. Вокруг автора — пустота; все бежали.

Рабочие сцены, не успевшие кончить свою работу, доделывают

ее наспех, кое-как, устремив глаза на дверь. По лестнице молча

спускаются статисты. Все это грустно и как-то нереально,

словно паническое бегство, разгром, показанный в сумерки в

какой-нибудь диораме.

Завидев меня, Флобер вздрогнул, как бы очнувшись, пы

таясь принять деловой вид сильного человека. «Вот как!» —

сказал он мне, гневно размахивая руками, с презрительным

смешком, тщетно силясь изобразить всем своим видом — Мне

наплевать! И когда я говорю ему, что пьеса выправится на вто

ром спектакле, он разражается руганью по адресу зрителей, по

адресу насмешливой публики премьер и т. п.

В сегодняшних утренних газетах все наперебой спешат под

сунуть матрас под упавшего Флобера. Представляю себе, что

было бы, если бы эту пьесу написал я, если бы вчерашний

вечер довелось пережить мне, — какие поношения, какой шквал

оскорблений, какую брань обрушила бы на меня пресса. А за

что? Все за то же — за жизнь, полную напряженных усилий,

труда, преданности искусству.

Воскресенье, 15 марта.

Я пришел к Флоберу — с виду он философски-спокоен, но

углы рта у него опущены; временами он понижает свой громо

вой голос, словно говорит в комнате больного.

После ухода Золя он не выдержал и сказал мне с большой

горечью:

— Мой дорогой Эдмон, что и говорить — это страшнейший

провал...

И после долгого молчания закончил фразу словами:

— Бывают и такие катастрофы!

По сути дела, такой провал плачевен для любого романиста:

ни одного из нас теперь не будут играть лет десять.

Среда, 1 апреля.