научных обществ, и мы так мало о них знаем... Сегодня я полу

чил диплом из Вифлеема, провозглашающий меня членом Обще¬

ства; по почтовой марке со штемпелем Нью-Йорка я определил,

что Вифлеем — в Америке, но и только!.. А разве нет в Австра

лии обществ, которые уже опубликовали труды важнейшего

научного значения по естественной истории?.. Наступит время,

когда будет невозможно знать хотя бы все научные центры...

Справится ли со всем этим память?.. Подумайте о том, что ныне

по предмету, которым я занимаюсь, выходит в год восемьсот

научных исследований на трех языках — английском, немецком,

французском!

И в заключение он говорит, что, по его мнению, все это кон

чится, как в Китае; он полагает, что наука как таковая совер

шенно погибнет, падет до того, что станет придатком промыш

ленности и коммерции.

175

Пятница, 12 декабря.

Нотом — бельгийский посол в Пруссии — так отозвался о

бестолковости Бенедетти в битве при Садовой: * «Этот человек

не получил исторического воспитания».

Эдуард передает мне эту остроту, когда мы ждем обеда и

Штофеля, который запаздывает. Потом он рассказывает мне

о болезненной обидчивости Бисмарка, о приступах бешенства,

какие вызывают у него малейшие нападки французских газет,

о его галлофобии, о том, что Франции выпало счастье встретить

в лице графа Арнима — при всем его пруссачестве — аристокра

тизм, который делает его врагом французского радикализма, но

не Франции. Он уверен, что будь у нас другой посол — давно

уже нашелся бы повод, чтобы снова оккупировать Фран

цию. < . . . >

Рождество, 25 декабря.

В праздничные дни я чувствую себя более одиноким, чем в

будни.

Я брожу сегодня по дому, который убирается, прихораши

вается, становится приютом искусства; и радость моя отравлена

печалью, оттого что его здесь нет, что он не может тоже насла

диться всем этим, тоже бродить по сияющим новизной комнатам,

принося с собою повсюду, как некогда, свет и веселье.

Когда я слышу, как эти бахвалы, эти напыщенные болтуны,

говорят о своих трудах по античности, я вспоминаю нашу ра

боту над историей Революции, вспоминаю чтение книг и бро

шюр, которые, если их расположить в ряд, составили бы добрых

полмили, копанье в огромном ворохе газет, куда никто еще не

совал носа, дни и ночи охоты на безграничной неведомой

земле. Я снова вижу, как целых два года мы жили, удалясь

от мира, от нашей семьи, от всего, не позволяя себе никаких

развлечений, разве что часовую прогулку по внешним бульва

рам, я вспоминаю о воспалении мочевого канала у моего брата,

которое он умышленно не лечил, — и в своем молчаливом пре

зрении не мешаю им хвастаться.

ГОД 1 8 7 4

1 января.

< . . . > Я бросаю в огонь календарь минувшего года и, поста

вив ноги на решетку камина, наблюдаю, как чернеет и гибнет в

пляске маленьких язычков пламени вся эта долгая череда без

различных дней, лишенных счастья, лишенных честолюбивых

помыслов, — дней, скрашенных глупыми пустяками. <...>

Вторник, 20 января.

Печальный день — день, отмечающий начало позорной вас

сальной зависимости Франции от Пруссии: сегодня по приказу

г-на Бисмарка на время закрыта «Юнивер» *. Завтра, быть мо

жет, канцлер Германской империи потребует, чтобы Франция

сделалась протестантской.

Люди, с которыми я сегодня вечером обедал, словно вовсе

не ощущают этого унижения; они озабочены только тем, как бы

возложить всю вину на кабинет. Они прощают г-на Бисмарка,

называя его всевозможными ласковыми именами, и в своих

речах почти что жалеют прусского министра, как жертву про

вокаций наших клерикалов. Отвратительная пристрастность!

До чего же гнусны эти французы, в которых так мало фран