зеленоватый оттенок. Но великий человек в коротком люстри

новом пальто, с непокрытой головой не чувствует холода: он

полон веселья, одушевления, кипучей жизни. И тяжко видеть

этого могучего старца, бессознательно хвастающегося своим

здоровьем, рядом с его угасающим сыном. <...>

16 августа.

Вчера я застал Гюго беседующим с Ларошелем о представ

лении «Марии Тюдор» *. Это была наисмешнейшая комедий

ная сцена. Гюго упорно твердил директору театра:

— Меня занимает теперь только одно: играть с моими вну

ками; все остальное для меня не имеет значения. Другими

словами: делайте все, что находите нужным, вы, право же, за

интересованы в успехе больше, чем я.

Позднее, после всех этих заявлений о своей незаинтересо

ванности, он как бы невзначай упомянул имя Мериса, превос

ходного Мериса, к которому Ларошель должен во всех трудных

случаях обращаться за советом. И снова неизменный припев:

«Мне нужно только одно: играть с моими внуками».

Собравшись уходить, Ларошель, который чувствовал себя

непринужденно поощряемый добродушием великого человека,

спросил его, нельзя ли позволить Дюмен сыграть два-три раза

в какой-то пьесе.

— Видите ли, — ответил ему драматург, — вот что я вам на

это скажу: есть два Гюго. Есть нынешний Гюго — старый ду

рак, готовый все пустить на волю волн. Но кроме него, есть

прежний Гюго — человек молодой и властный. — Последнее

слово он произнес медленно, скандируя. — Тот, прежний Гюго,

отказал бы вам наотрез, он захотел бы, чтобы Дюмен сохра

нила свою невинность для его пьесы.

Сухой и властный тон, каким произнес это второй Гюго, да

вал понять Ларошелю, что, по сути дела, есть только один Гюго,

как прежний, так и нынешний.

В этот вечер революционность Гюго была распалена какими-

то событиями, о которых он не упоминал. Когда он заговорил

о Национальном собрании, об армии Мак-Магона, на лице его

появилось выражение неукротимой злобы, в черных глазах заго-

172

релись недобрые огоньки. То была уже не презрительная или

ироническая враждебность мыслителя: в его словах звучала

тупая и свирепая беспощадность простого рабочего.

Суббота, 6 сентября.

Де Курмон, у которого я в гостях, получил для меня при

глашение на обед к г-же Андре.

Мы отправляемся в Рантильи. Обстановка, являющая собой

последний крик моды в мире буржуа с художественными пре

тензиями, напоминает гостиную-оранжерею, убранную для ве

ликосветского бала в какой-нибудь пьесе на сцене «Гетэ» *. Это

обстановка банкира, который жаждет кричащей роскоши; де

тали ее способны привести в ужас людей со вкусом.

Госпожа Андре — пожилая женщина в пенсне; резкие му

жеподобные черты лица делают ее похожей на старого адво

ката. Господин Андре — фатоватый субъект с придурью. Вокруг

хозяев дома — причудливая людская смесь из денежных тузов

и комедиантов. Некий господин Пийе-Виль с бритой головой

каторжника; при нем молодая женщина, старающаяся ужимки

продавщицы выдать за оригинальность светской кокотки. Гос

пода с бакенбардами, торчащими как плавники. Господа, немот

ствующие с тупым и серьезным видом. Некая госпожа Сен-

Дидье, с такими черными и горящими зрачками, что в ее воз

расте это внушает опасения. В центре общества — Карвало, с

подозрительной и мрачной физиономией, и его до смешного раз

вязная супруга.

Обед финансистов отличает удивительно холодная атмо

сфера. Гости своей чопорностью словно стараются доказать, что

они никогда не позволят себе попросить у хозяев за десертом

сто су взаймы; а хозяева с их неизменно сдержанным раду

шием, казалось бы, не вполне уверены в этом.

Пятница, 19 сентября.

Сегодня на японской выставке Чернуски * я встретил Бюрти,

приехавшего в Париж на несколько часов.

Он напрашивается ко мне на обед, и мы выходим из Дворца

промышленности — он, я и еще какой-то господин, которого он