ная сентиментальность. Супруга Тэна, долговязая особа в муж

ском халате и в пенсне, крепко сидящем на носу, — некое подо

бие немецкого «синего чулка». Между мужем и женой — двумя

пренеприятными существами — все время происходит обмен лю

безностями, сопровождаемый влюбленно-многозначительными

взглядами, сладкими словечками, как бы исходящими из глу

бины сердца, забавным нежничаньем, как бы усвоенным из ру

ководства по cant' у 1 .

Тэн может уделить мне не более двух-трех минут, ему

срочно нужно уйти из дому по делам: он, изволите видеть,

только что договорился о покупке доходного дома в Женеве.

«Как вы считаете, ст оящее это дело для француза в наше

время, приобрести в Швейцарии доходный дом? Мне самому

это представляется благоразумным... Да, большой, хороший

дом... Но надо еще внести за него условленную сумму, а это

связано со скучными формальностями и всяческой беготней...»

Тут появляется тесть Тэна, тоже участвующий в половинной

доле, господин, которого можно охарактеризовать как достой

ного отца своей дочери, и вот уже оба с озабоченным и слегка

задумчивым видом быстро сбегают вниз по лестнице, спеша уза

конить свое благоразумное приобретение.

Филипп Сишель рассказывал о своем пребывании на Цей

лоне. Однажды на прогулке внимание его привлекло своеобраз

ное музыкальное постукивание молотка, — то умолкая, то звеня,

1 Ханжеству ( англ. ) .

230

молоток этот словно беседовал со своим хозяином; казалось, то

был какой-то одухотворенный молоток, непохожий на обыкно

венные молотки рабочих в Европе. Вскоре Сишель увидел плот

ника, вставлявшего филенки в двери дома, и, восхищенный,

очарованный, остановился, чтобы послушать еще, а плотник, от

ломив кусок дерева, вырезал из него за две-три минуты зверька,

которого тут же и подарил иностранному гостю.

Четверг, 4 мая.

Сегодня я со слезами на глазах правил гранки последних

глав «Шарля Демайи» *. Еще ни одному автору, мне кажется,

не случалось предугадать и описать с такой потрясающей прав

дивостью отчаяние писателя, внезапно ощутившего бессилие и

опустошенность своего мозга.

Пятница, 5 мая.

Нашему Содружеству Пяти пришла фантазия полакомиться

буйябесом * в ресторанчике, что позади Комической оперы. Все

мы нынче вечером в ударе, словоохотливы, склонны к излия

ниям.

— Мне для работы нужна зима, — говорит Тургенев, —

стужа, какая бывает у нас в России, жгучий мороз, когда де

ревья покрыты кристалликами инея... Вот тогда... Однако еще

лучше мне работается осенью, в дни полного безветрия, когда

земля упруга, а в воздухе как бы разлит запах вина... У меня на

родине есть небольшой деревянный домик, в саду растут жел

тые акации, — белых акаций в нашем краю нет. Осенью, когда

вся земля покрывается слоем сухих стручков, хрустящих под

ногами, а кругом множество птиц, этих... как бишь их, ну тех,

что перенимают крики других птиц... ах, да, сорокопутов. Вот

там-то в полном уединении...

Не закончив фразы, Тургенев только прижимает к груди

кулаки, и жест этот красноречиво выражает то духовное опья

нение и наслаждение работой, какие он испытывал в затерян

ном уголке старой России.

— Да, то была свадьба по всем правилам, — слышен голос

Флобера. — Я был совсем ребенком, одиннадцати лет от роду.

Мне довелось развязать подвязку новобрачной. На свадьбе я

увидел маленькую девочку и вернулся домой влюбленным в

нее. Я готов был отдать ей свое сердце, — выражение это уже

было мне знакомо. Надо сказать, что в те времена моему отцу

231

ежедневно доставляли целые корзины дичи, рыбы и всяческой

снеди от благодарных за свое излечение больных, и корзины

эти ставились утром в столовой. Тогда у нас дома постоянно