шему его на днях: «Во время операции я думал о наших обедах

и искал слова, которыми я мог бы вам точно передать ощущение

стали, рассекающей мою кожу и проникающей в мое тело...

так нож разрезает банан».

Четверг, 26 апреля.

<...> Не спорю, порой случается, что нравственные писа

тели сочиняют добродетельные книги; но я утверждаю, что все

писатели, которые, сидя в тюрьме Клерво *, шили тряпичные

317

туфли или же занимались гнусными делами, не подлежащими

полицейскому надзору, фабрикуют в своих произведениях одних

только местных людей. Это в некотором роде форма собствен

ной реабилитации.

Судя по началу, режим свободы обернется самым устрашаю

щим деспотизмом из когда-либо существовавших: деспотизмом

правительства, ставшего в одни прекрасный день господином и

обладателем решительно всего.

Среда, 2 мая.

В этом году меня захлестнул по самую шею поток литера

турных незадач. Это крах Шарпантье. Это «Рене Мопрен», ко

торая совсем готова, но не выходит в свет. Это «Жермини Ла-

серте», которую Ропс взялся иллюстрировать и не работает.

Это «Госпожа Жервезе», — Жуо извещает меня о ее выпуске,

но тут же прерывает печатанье. Наконец, сегодня, — письмо от

малыша Конке, в котором он почти нагло отказывается от дан

ного мне слова иллюстрировать «Сестру Филомену». И то же

самое с «Женщиной в XVIII веке»: я предложил фирме Ашетт

иллюстрировать ее, но получил отказ, точно какой-нибудь но

вичок. <...>

Понедельник, 14 мая.

Сегодня вечером, в задумчивых сумерках угасающего пре

красного дня, я опустился на садовую скамью, где когда-то я

видел Жюля таким печальным, таким молчаливым, таким без

утешным; и, думая о бедном моем брате, вспоминая минувшее,

я говорил себе, что поистине мы были слишком несчастливы

в жизни.

Четверг, 17 мая.

<...> Весною тишина как будто звучит. Словно за кули

сами началось пробуждение счастья, шум которого разносится

воздухом по всем уголкам, где царит покой. < . . . >

Суббота, 2 июня.

Де Ниттис — подлинный и талантливый мастер парижского

уличного пейзажа. Вечером я смотрел в его ателье «Площадь

Пирамид», которую он выкупил у Гупиля, чтобы передать ее

Люксембургскому музею; * блеклая голубизна парижского неба,

сероватый камень домов, афиша, привлекающая взгляд своими

318

яркими красками на общем почти одноцветном фоне, — это про

сто чудесно. Да и размеры фигур в этой картине соответствуют

таланту художника-неаполитанца: они написаны крупно, вдох

новенными мазками. < . . . >

Среда, 6 июня.

Сегодня мне сделал визит долговязый и бородатый школяр,

из тех, у кого каждый волосок на лице соседствует с прыщом.

Он пришел выразить мне свое восхищение, сообщив, что в на

стоящее время все работяги, все мыслящие и образованные люди

в коллеже разбились на два лагеря: один — будущие студенты

Нормальной школы, поклонники Абу и Сарсе, другой — те, на

которых наибольшее влияние, из всех современных писателей,

оказывают Бодлер и я.

В сущности, самое глубокое наслаждение мне сейчас достав

ляет звездная россыпь из роз в зеленой глубине моего сада, —

из тех крепких, пышнолистных роз, что зовутся «Чашей Гебы»;

и тех, под названием «Капитанша Кристи», чьи карминовые

тона с шелковистым отливом напоминают начатую акварелью

миниатюру на слоновой кости; и роз, окрещенных «Баронесса

де Санси», — тех садовых роз, что сохранили милую томность

и нежный полузакрытый венчик шиповника.

Вторник, 12 июня.

Сегодня я отправился к доктору Моллуа, чтобы разузнать

у него о портрете Софи Арну, кисти Латура. Портрет не лату-

ровский; зато среди целой кучи довольно посредственных вещей

я обнаружил у доктора маленький шедевр, созданный одним из

крупных скульпторов XVIII века, имя которого, найденное