в эпитете, как раз и загвоздка... Нет, чтобы определить роман

XIX века, нужно совсем особенное слово.

Вторник, 3 апреля.

Сегодня утром, встав с постели, я чуть было не потерял со

знание, мне пришлось хвататься за мебель, чтобы не упасть.

Все же я был бы очень счастлив, если бы закончил этот начатый

мною роман. А там пусть приходит смерть, когда ей вздумается.

С меня довольно этой жизни.

Вторник, 10 апреля.

<...> Нос у Золя совсем особенный: это нос вопрошающий,

одобряющий, порицающий, нос веселый, нос грустный, нос, в

котором весь, как есть, отражается характер его хозяина, — на

стоящий нос охотничьей собаки, кончик которого, расщеплен

ный на две дольки, порою словно трепещет под влиянием впе

чатлений, ощущений и инстинктов.

Сегодня он не трепещет, этот кончик носа, он меланхоличен

и как бы вторит тому, что изрекает романист унылым голо

сом — таким тоном, каким говорят «Смерть неизбежна,

брат!» — по поводу продажи будущих наших книг: «Бойкой

продаже... бойкой продаже наших книг пришел конец!»

Обед заканчивается беседой, посвященной бедняге Турге

неву, которого Шарко считает безнадежным *. Все говорят об

этом своеобразном рассказчике, о его историях: начало их как

будто возникает в тумане и не сулит на первых порах ничего

интересного, но потом мало-помалу они становятся такими увле

кательными, такими волнующими, такими захватывающими.

Словно что-то красивое и нежное, медленно переходя из тени

на свет, постепенно и последовательно оживает в своих самых

мелких деталях.

Четверг, 12 апреля.

<...> Дураки или безумцы — вот два разряда поклонников,

которых писатель имеет при жизни.

Пятница, 20 апреля.

Обед у Шарпантье.

Идет беседа о молодых, о тех, кто позавчера был у меня на

завтраке *. Сетуют на недостаток у них юного задора и веселости

316

и приходят к выводу, что все современное поколение молодежи

охвачено унынием; я отмечаю, что это вполне естественно, что

молодежь не может не поддаться унынию в стране, где померк

ореол славы и где так велика дороговизна жизни. Всего этого

Золя как будто не понимает и, усевшись на своего конька, про

возглашает единственную свою идею, на которую опирается в

спорах: «Это вина науки». Здесь кое-что верно, но далеко не

все. Приходит черед Кларети: все признают, что книги его по

купаются, и Золя уже готов объявить, что этот спрос на него —

доказательство его таланта.

Затем он признается, что ему хотелось бы печататься в «Фи

гаро», и замечает, увлекшись, что одна опубликованная там

статья вызывает целый поток писем читателей. К какой малости

свелось ныне честолюбие великого человека!

Когда я сказал по поводу конца «Отверженных», что он

слегка позаимствован у Бальзака *, Золя, храня свой полубрюзг-

ливый-полускучающий вид, бросил в мою сторону: «А разве все

мы не происходим один от другого?» — «Более или менее, мои

милый», — ответил я. Черт возьми, я понимаю, ему выгодно,

чтобы это положение было бесспорным, — ему, который написал

«Западню» после «Жермини Ласерте», а «Проступок аббата

Муре» — после «Госпожи Жервезе»... Но сколько он ни ищи,

ему не найти книг, являвшихся родителями моих книг, какими

мои стали для его собственных! Право, Золя — весьма любо

пытная фигура! Это самая исполинская личность, какую я знаю;

однако вся она лишь подразумевается: сам человек не подтверж

дает этого, но все его теории, все мысли, все словопрения по

поводу всего и безразлично о чем, — ратоборствуют единственно

лишь во славу его писаний и его таланта.

Среда, 25 апреля.

<...> Старина Тургенев — вот подлинный писатель. Недав

но у него удалили кисту в животе, и он сказал Доде, навестив