тельстве — в полной невозможности любить, — по сотне при

чин — по причине моих седых волос и так далее. Теперь я уже

не способен на это. И, вот, понимаете, — это смерть!

И когда я и Флобер спорим с ним, отрицая такое значение

любви для писателя, русский романист восклицает, разведя

руками:

— Вся моя жизнь пронизана женским началом. Ни книга,

ни что-либо иное не может заменить мне женщину... Как это

выразить? Я полагаю, что только любовь вызывает такой рас-

152

цвет всего существа, какого не может дать ничто другое, не

правда ли?

И, погрузившись на минуту в воспоминания, с отсветом сча

стья на лице, он продолжает:

— Послушайте, в молодости у меня была любовница — мель

ничиха в окрестностях Санкт-Петербурга. Я виделся с ней,

когда ездил на охоту. Она была прелестна — беленькая, с лучи

стыми глазами, какие встречаются у нас довольно часто. Она

не хотела ничего брать от меня. В один прекрасный день она

сказала: «Вы должны сделать мне подарок». — «Что же ты

хочешь?» — «Привезите мне мыло». Я привез ей мыло. Она

взяла его и исчезла, а потом вернулась, раскрасневшаяся от

волнения, и прошептала, протягивая мне благоухающие руки:

«Поцелуйте мне руки, как вы целуете их дамам в гостиных

Санкт-Петербурга!» Я бросился перед ней на колени... и, по

верьте, не было в моей жизни мгновения, которое могло бы

сравниться с этим!

5 марта.

Салон принцессы, салон литературы и искусства, где зву

чали изысканные речи Сент-Бева, раблезианское красноречие

Готье, соленые словечки Флобера, отточенные остроты моего

брата; салон, где в эпоху Империи, ознаменованную упадком

вкуса и господством пошлейшего литературного идеала, сыпа

лись как из рога изобилия глубокомысленные парадоксы, возвы

шенные идеи, тонкие суждения, где то и дело вспыхивали по

единки остроумия, — этот салон угасает, как фейерверк под

дождем, под наплывом всяких Гальбуа мужского и женского

пола, сестер, племянниц, кузин, невест — белобрысых индюшек,

чья совершенная тупость убивает мысль и слово. <...>

Понедельник, 18 марта.

Сегодня на выставке Реньо, среди всеобщего шумного во

сторга, мое восхищение, в котором я еще недавно был одинок,

охладилось на целый градус. Мне стало ясно, что Реньо скорее

декоратор, чем художник.

Оттуда меня затащили к Фантену, раздающему славу гениям

пивнушки. Там, в глубине его мастерской, есть огромное по

лотно, изображающее апофеоз реализма Бодлера и Шанфлери,

а на мольберте стоит другая огромная картина, где представлен

апофеоз парнасцев * — Верлена, д'Эрвильи и других. В центре

картины зияет пустое место, ибо, как нам наивно сказал худож-

153

ник, кое-кто не пожелал фигурировать рядом с собратьями, ко

торых считают сутенерами и ворами.

В сущности, его живопись не лишена достоинств, по ей не

хватает густоты; на нее словно пал туман, которым полна

голова этого рыжеволосого художника.

Пятница, 22 марта.

У меня обедали Флобер и Тургенев.

Тургенев рисует нам причудливый силуэт своего московского

издателя *, торговца литературой, едва умеющего читать, а когда

дело доходит до письма — с трудом подписывающего свое имя.

Тургенев изображает его в окружении дюжины забавных ста

ричков, его чтецов и советчиков с жалованьем семьсот копеек

в год.

Затем он переходит к описанию типов литераторов, которое

вызывает у нас жалость к нашей французской богеме. Он на

брасывает портрет пьяницы, который женился на проститутке,

чтобы иметь возможность выпивать по утрам привычную

рюмку водки, — то есть ради каких-то двадцати копеек. Этот

пьяница написал замечательную комедию, которую с его, Тур

генева, помощью удалось опубликовать.

Вскоре он переходит к себе самому. Начинается самоанализ.