Сцена из пьесы Л. Н. Толстого «Власть тьмы».

Постановка в Свободном театре. (Зарисовка А. Мари)

циана на знаменитом портрете; * томный взгляд из-под полуопу

щенных век, теплые тени вокруг глаз и тонко очерченного рта;

невысокий лоб и прямой нос — весь ее облик очень напоминает

галло-римские бюсты в Арльском музее, у которых к чисто

греческому типу примешана капля вульгарности, свойственной

современным марсельцам.

Ужин прошел в несколько сдержанной атмосфере, когда мы

сли собравшихся устремляются к завтрашнему дню, в том умо

настроении, в каком проходят ужины после премьеры, не имев

шей сногсшибательного успеха. И после ужина истинным удо

вольствием для всех были имитации Жибера, который в конце

концов, по выражению г-жи Шарпантье, сумел разморозить

даже Золя, скучающий и недовольный вид которого сегодня

всем бросился в глаза.

Суббота, 19 декабря.

В сущности, я знаю пока только две истинно современные

пьесы: «Анриетту Марешаль», имеющую тот недостаток, что

она первая, и затем «Сафо». Нельзя же принимать в расчет

совместную стряпню Золя и Бузнаха, даже «Терезу Ракен»: *

в ней есть новшества, идущие от романа, но сценических нов

шеств — никаких.

Сейчас, когда я отошел от литературы, никто и не подозре

вает, каким ценным советчиком я остался для других авторов

даже в области театра и чем мне обязана эта самая пьеса

«Сафо». Во-первых, я выбросил кучу красивых книжных фраз,

чуждых разговорному языку. Затем, по моему совету рассказ

Дешелета о смерти Доре был построен совсем иначе, чем в

книге: Дешелет сообщает об этом теперь в самом конце своего

монолога, совершенно неожиданно для зрителя. Далее, в тре

тьем действии я смягчил роль отца; кстати, это единственное

место в пьесе, которое я считал опасным, вопреки мнению Ко-

нена. И, наконец, в пятом действии я заставил выбросить ду

рацкое появление дядюшки Сезара, что сделало развязку ори

гинальной, — это было признано всеми настоящими ценителями.

Воскресенье, 20 декабря.

У японцев прикладное искусство стоит на такой высоте, что

у них невозможно, как у нас, провести четкую грань между ре

меслом и собственно искусством, между резчиком по дереву и

художником. В Японии между акварелистом, пишущим каке-

25 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

385

моно* (единственный вид японской живописи), и лакировщи

ком существует полное равенство. Правда, следует отметить,

что чаще всего живописец и лакировщик, художник и ремеслен

ник — одно и то же лицо.

«Ну вот, вы и дождались, вот он, ваш новый театр!» — с

такими словами Доде входит ко мне на Чердак, с трудом пере

двигая больные ноги, как в самые плохие месяцы прошлого

года. «Да, да! «Матен» * собирается напечатать статью о новом

театре, и Дюре поручено интервьюировать на эту тему вас,

Золя и меня».

Разговор тут же переходит на «Сафо», и Доде прямо заяв

ляет перед всеми присутствующими, что рассказ Дешелета был

переделан по моим указаниям; затем речь заходит о том, с ка

кой осторожностью следует выводить на подмостки правду и

какой тонкой дозировки правды и вымысла требует театральное

зрелище.

— На эту тему, — говорит Доде, — есть хорошая история про

женщину в омнибусе; мне уже случалось ее рассказывать, и,

по-моему, она имеет прямое отношение к театру. В омнибус са

дится женщина в черном; ее траур, поведение, выражение лица

побуждают соседа спросить, какое несчастье ее постигло. И пе

ред растроганными пассажирами всего омнибуса и сморкаю

щимся, чтобы скрыть слезы, кондуктором женщина рассказы

вает, как умер ее первый, а за ним и второй ребенок. Но вот

она принимается рассказывать о смерти третьего, и интерес

пассажиров заметно ослабевает; когда же она доходит до смерти

четвертого, съеденного крокодилом на берегу Нила, — а он,